Однако выпитые полстаканчика отодвинули неприятные ощущения всего на два часа. И Голиков подумал: «Еще бы столько — и я бы завершил до ночи всю работу». Но идти домой, чтобы попросить у Аграфены вторые полстаканчика, он постеснялся. И, не глядя в глаза, поручил это Пашке. Верный Цыганок обомлел, как и Аграфена, все же зелье достал и принес. Голиков сделал на этот раз уже несколько хороших глотков, не опьянел, а, наоборот, взбодрился. И на душе снова стало спокойно, будто за стенами дома ничего не происходило.
Через час вернулись раздражительность и тревога. Голиков вышел из-за стола, снял с гвоздя, вбитого в стенку, шашку, надел на руку плетку с рукояткой из ноги дикого козленка.
Плетка появилась у Голикова недавно. Раньше он плетками никогда не пользовался: берег коня, считал достаточным, если коснется боков его шпорами или плоской стороной клинка. Умное животное всегда его понимало, прибавляло ходу, а если было нужно, неслось во всю прыть.
Теперь же, едва он взлетал в седло, Голикову начинало казаться, что конь, неутомимый и легкий в беге, едва тащится. И он тут же взмахивал плеткой.
Аркадий Петрович последнее время все чаще ловил себя на том, что многое делает как бы вопреки своей натуре, будто в нем теперь соседствовали два человека: прежний, воспитанный матерью и отцом, прилежно учившийся у старых, умудренных жизнью солдат, у Ефимова, у Тухачевского, и новый, заносчивый, нетерпеливый, свободный от многих нравственных понятий — уважения, снисхождения, жалости...
В кабинет без стука влетел Паша. Вид у него был ошалелый:
— Знаешь, кого я к тебе привел?.. Считай, главного разведчика Соловьева!
— Ты серьезно?!
— А как же? Помнишь, мы все гадали: кто следит за тобой и за мной здесь, в Форпосте? Стал я приглядываться к каждому дому. И показался мне подозрительным Меспек Аргудаев. Сначала он куда-то отвез свою жену и детишек. Потом я заметил: он часто отлучается и держит голубей...
Никитин втолкнул в кабинет хакаса лет сорока. Аркадий Петрович встречал его в Форпосте. Он всегда был грязен, оборван и начинал униженно кланяться издалека. И вот оказалось: этот будто бы нищий и совершенно забитый хакас и был всевидящим оком Астанаева. Это опасное и незримое око Голиков непременно и повседневно учитывал, принимая любое оперативное решение. Чтобы ввести в заблуждение неуловимого агента Соловьева, приходилось делать много тяжелой дополнительной работы.
— Садитесь, Аргудаев, — пригласил Голиков, показывая рукой, в которой была зажата плетка, на диван.
Никитин сел на стул возле стены, а сам Аркадий Петрович вернулся на свое место.
— Я думал, мы просто соседи, — сказал Аркадий Петрович.
— Я не служил у Ивана, — поспешно ответил Аргудаев. Говорил он по-русски правильно.
— А по-моему, служил, — поправил его Никитин.
— Нет! — Глаза Аргудаева блеснули гневом.
— Тогда посиди.
Никитин вышел и вернулся с мешком, запустил в него руку и вытащил голубя. Это был сизарь.
— Твой?
— М-мой! Но у многих голуби...
— А это что?
На тонкой ножке голубя была манжетка с продолговатым карманчиком. Никитин осторожно вынул из него свернутый в тугую трубочку листок.
— Прочитать? (Разведчик сник и молчал.) Значит, служишь у Ивана Николаевича? — В голосе Никитина прорвалась злорадная нотка.
Разведчик снова не ответил.
— Аргудаев, молчать бесполезно, — сказал Голиков. — Помочь себе вы сможете, только если начнете говорить.
Аргудаев обхватил себя руками, будто ему стало холодно. Он выглядел маленьким и еще более несчастным, чем всегда.
— Часового здесь, в Форпосте, заколол ты? — спросил Никитин.
— Я никого не убивал. Я только следил за штабом.
— А кто убил? — допытывался Никитин.
— Астанай хотел, чтобы я. А я ответил: «Ты у себя дома тоже всех убиваешь?» Тогда он кого-то прислал. Я не смотрел кого. Я этого не хотел.
— Почему ты пошел служить Соловьеву?
— Он за хакасов.
— А что хорошего Соловьев сделал хакасам?
Арестованный молчал. Ответить на это ему было нечего.
— Ты знаешь, где база Соловьева? — спросил Голиков, переходя на «ты».
— Знаю. — Ответ прозвучал едва слышно.
— Покажешь?!
— Не могу.
— Почему?! — Голиков даже вскочил.
— Я поклялся Богу, что буду верно служить Соловью.
— Но Бог же видит: хакасы ничего хорошего от Соловьева не получили.
— Пусть Соловей за это ответит Богу. Но если я нарушу клятву, Бог накажет не только меня, но и моих детей. Меня Бог уже наказал. Моя жизнь кончена... Я думаю о детях.
— Аргудаев, если ты нам покажешь базу Соловьева, я тебе все прощу, как Митьке. Вернешься к семье. Захочешь — будешь жить при штабе.
— Я поклялся.
И тут Голиков впервые почувствовал, что это такое, когда вино ударяет в голову. Он вскочил из-за стола. В глазах от ненависти все плыло. Плеткой, которая висела на руке, он полоснул арестованного...
Голиков еще не знал, что этот удар плеткой будет сниться ему сотни раз в его повторяющихся снах все девятнадцать лет, которые ему оставалось прожить.
— Я покажу штаб, — неожиданно согласился Аргудаев. И поправил на плече располосованную рубаху.
— Паша, отбери четверых разведчиков! — велел Голиков. — Выходим на рассвете.
