К началу лета 1922 года борьба в Ачинско-Минусинском районе достигла невиданной остроты. Крестьяне оказались недовольны тем, что им резко увеличили «яичный и масличный налог», а также налог на хлеб. И многие снова начали активно поддерживать «белых партизан». Соловьев почувствовал себя, как никогда, уверенно. Тогда руководство Енисейской губернии по каналам ГПУ вышло на самого «императора тайги» и предложило мирные переговоры. Соловьев охотно на них пошел.
Во время встречи «император тайги» держался с достоинством, согласился, что поднятое им движение, несмотря на некоторые успехи, обречено. Соловьеву было предложено добровольно сложить оружие и обещано: всем — от рядовых до него самого — гарантируется жизнь, рядовые тут же будут отпущены, а командиры понесут наказание, заметно смягченное амнистией.
«Император тайги» ответил:
— Условия божеские. Мы тоже были не ангелы. Я должен обдумать и посоветоваться.
Переговоры, от которых зависела дальнейшая судьба Енисейской губернии, держались в строжайшем секрете. Поскольку они носили сугубо дипломатический характер, о них не было поставлено в известность даже губернское военное командование.
Но командование имело свою разведку, которая донесла, что в самом неожиданном и легко доступном месте обнаружен новый временный лагерь Соловьева, где царит трудно объяснимое оживление. Поскольку о «белых партизанах» уже более недели не поступало никаких сообщений, то сведения, доставленные военной разведкой, тоже были признаны сверхсекретными, и губернскому руководству о них сообщено не было.
Операция, наспех проведенная военным командованием губернии по захвату лагеря Соловьева, закончилась конфузом. Побросав нехитрое имущество, «император тайги» ушел с людьми в лес. Ни о каких дальнейших переговорах не могло быть и речи. Прежде всего потому, что Соловьев был обижен и глубоко убежден, что переговоры служили ширмой для ловушки. Объяснить же ему, что он стал жертвой нелепого соперничества гражданской власти с военной, было некому...
Тогда губернское руководство в порыве беспомощности распорядилось брать в заложники семьи соловьевцев «со всеми отсюда вытекающими последствиями».
— Мы заложников брать не будем! — заявил Голиков Никитину.
И на территории 2-го боевого района ни одна «белопартизанская» семья арестована не была. Но Соловьев разослал по губернии листовки. В них он писал: «Советская власть... в бессильной злобе хватает и расстреливает родственников партизан. Мы, белые партизаны, всегда считали власть жидов и коммунистов слепой и бессмысленной... но все-таки считали, что правительство составлено из людей нормальных... Граждане, теперь вы видите... что над каждым из вас висит опасность быть уничтоженным...» При этом Соловьев заявлял: «...Мы не можем подымать оружие против жен и детей коммунистов!»*
Зато Соловьев разрешил своим людям необузданную жестокость с пленными. Захватив на руднике Улень четырех шахтеров, «белые партизаны» тут же их «изувечили до неузнаваемости»* .
Со всех сторон поступали сообщения, что «крестьяне боятся выезжать на пашни и отлучаться из села, боясь быть убитыми... Население голодает, ропщет на Советскую власть за то, что она не принимает никаких мер»*.
— Пашка, ну, сделай что-нибудь! — просил Голиков своего начальника по разведке.— Где у Соловьева новая база, где он прячется?
— Как я тебе узнаю?!
— У тебя же есть агентура.
— Местные жители снова боятся Соловьева. Он опять творит что хочет. Полюбуйся.— И протянул шифровку.
«С рудника Юлия были посланы три красноармейца с пакетом. Через три дня этих красноармейцев нашли убитыми... холодным оружием»*.
— Ну и делов натворила губерния! — не выдержал Павел. — Ведь у Соловья уже почти не оставалось людей. Грабил, но старался не убивать. А теперь и грабит, и убивает, и при этом верит в свою безнаказанность. Было время, когда Соловей хотел бежать за рубеж. Теперь он снова считает себя «императором всея тайги».
Голиков заперся в кабинете. Впервые за три с половиной года, проведенных на войне, он чувствовал, что в нем просыпается ожесточение. Раньше он был чужд мстительности и злобы, часто проявлял великодушие. Простил же он Митьку. Отпустил, как и обещал, Миргена Абдорина. Но в последние дни в нем все чаще давали о себе знать усталость и раздражение.
Голикову так сильно захотелось вырваться из того пугающе скверного состояния, которое час от часу становилось все хуже, что он вдруг спросил Кожуховскую:
— Нет ли у тебя чего-нибудь выпить?
От изумления Аграфена выпустила из рук сковородку: привыкла, что квартирант у нее непьющий. Разговор случился за обедом. Голикову предстояло вернуться в штаб. Аграфена подняла сковороду, вышла, принесла половину граненого стаканчика и посоветовала:
— Заешь черемшой.
Голиков выпил. Вкус и запах у самогонки, которую он всерьез пробовал впервые, был отвратительный, но по телу разлились тепло и спокойствие. Он почувствовал себя уверенным и сильным.
«Так просто? — удивился и обрадовался Голиков. — Не зря в старой армии выдавали ежедневно чарку водки».
