Голиков не спускал с него глаз и в то же время держал в поле зрения дом с ожесточенно строчившим пулеметом. Аркадий Петрович почти одномоментно увидел, как Цыганок прикоснулся рукой к стволу дерева, а хобот пулемета со вспыхивающим огоньком рванулся вверх, в сторону Пашки. Но тут внутри дома вспыхнуло солнце, ударил гром сдвоенного взрыва.
Аркадию Петровичу некогда было смотреть, где Пашка и что с ним.
— Вперед, за мной! — крикнул Голиков и бросился к крыльцу.
Дверь, через которую Соловьев разговаривал с Голиковым, сорвало с петель. Она держалась, видимо, только на засове. Двое красноармейцев, подбежав, дернули — и она рухнула.
Голиков стоял справа от проема, а несколько бойцов — слева.
— Кто есть живой, выходи! — крикнул Голиков.
Дом ответил тишиной, затем раздался стон.
— Не стреляйте, выходим, сдаемся! — донеслось из глубины избы.
— Только без глупостей! — предупредил Аркадий Петрович.
Первым вышел мелкий, невзрачный мужичонка. Его, похоже, осколком ранило в лицо. Он прикладывал к щеке какую-то тряпку, но кровь неостановимо канала на рубаху.
— Перевяжите его кто-нибудь! — попросил Голиков.
Он с нетерпением ждал, когда появятся Астанаев и Соловьев. Аркадий Петрович понимал: предстоят долгие, изматывающие беседы.
Поскольку Соловьев не захотел сложить оружие добровольно, то никакого снисхождения по закону ему теперь не полагалось. Вполне вероятно, что Астанаев и Соловьев готовы будут указать свои тайники, если им за это сохранят жизнь.
И еще Голиков успел подумать, что, собственно, на этом его пребывание в Сибири заканчивается. И нужно поскорей вернуться в Москву и хотя бы месяц плотно позаниматься перед поступлением в Академию Генерального штаба. К великой досаде, он здесь ни разу не открыл учебники, которые лежали на дне его чемодана.
Два мрачного вида мужика — один с длинными патлами попа-расстриги, другой с растрепанной, нечесаной бородой — вынесли пожилого хакаса.
— Астанаев? — спросил Голиков.
— Нет.
Следом вышло еще человек десять. Все без оружия.
— Кто из вас Соловьев? — требовательно спросил Голиков.
— Иван Николаевич у себя в комнате, — ответил высокий угодливый голос. Он принадлежал худому, низкорослому человеку лет тридцати в буденовке.
— Покажи, где его апартаменты, — велел Голиков. И повернулся к бойцам: — Зажгите что-нибудь!
Через минуту возле сарая вспыхнул яркий огонь. Факел стремительно приближался к дому, будто его несли бегом. И Голиков увидел... Митьку. Он держал в руке толстую палку. На конце ее горела тряпка или пакля, обмакнутая в смолу.
— Митька, ты, черт, живой?! — обрадовался Голиков.
— Живой! — закивал Митька и крикнул в темную дыру дома: — Соловей, сиволочь, ходи!
«Император» не отвечал.
— Голик, ходи, — предложил Митька и, бесстрашно освещая дорогу факелом, двинулся в дом.
За ним, робея, последовал мужик в буденовке. Аркадий Петрович, вынув маузер, собирался двинуться тоже, но его опередили Совин и Коля Ткаченко. Совин держал в руках пулемет.
Они попали в большую комнату. Под ногами лежал битый кирпич и блестели осколки стекла. Справа, возле окна, темнел на придвинутом столе пулемет «максим» с задранным дулом. Уронив голову на стол, усыпанный пустыми гильзами, спал мертвым сном, сидя на табурете, человек в погонах.
Пламя Митькиного факела коптило и качалось. По стенам и двухэтажным нарам метались громадные, искаженные тени.
Переступив через груду кирпича и еще одного убитого, Голиков едва поспевал за пленным, Митькой и Мишей Совиным. Коля замыкал шествие. Они остановились перед толстой дверью, которая была заперта. Голиков постучал рукояткой маузера: никто не ответил. Ткаченко принес топор. Дверь взломали. Комната оказалась пустой.
— Здесь жила охрана, — объяснил пленный в буденовке. — Спальня Ивана Николаевича дальше.
В глубине темнела еще одна дверь, обитая кровельным железом. Ткаченко постучал в нее обухом топора и отскочил в сторону, опасаясь выстрелов. Но и в спальне молчали. Ткаченко засунул лезвие топора в щель возле медной позолоченной ручки, однако эту дверь топор не брал.
Молча появился Никитин. Он нес лом, который всадили в щель. Дружно навалились — дверь поддалась. Все разом метнулись в стороны от нее, но из комнаты не стреляли.
— Соловьев, выходите! Астанаев, выходите тоже!
В несуразно построенном доме имелся лишь один выход. Деваться обитателям «императорских палат» было некуда. Но в комнате Соловьева стояла тишина. Никитин вырвал факел у Митьки, швырнул его в проем. Факел шлепнулся на пол, запахло паленой шерстью. Не медля больше, Никитин пальнул в загадочно молчащую комнату из нагана и ринулся в нее.
— Аркаша, тут никого нет.
Голиков вяло оторвал плечо от стены. Ему вдруг все стало безразлично. Он вспомнил того малого, возничего, который, робея, шептал: «Соловьев все видит, все слышит, и пуля его не берет». Тогда малый показался трусом. А теперь он, Голиков, мог добавить: «...и проходит сквозь стоны».
Аркадий Петрович шагнул в комнату, где Пашка уже поднял с пола факел. Тут не было ни одного окна. С легкостью обрекая на смерть даже детей, «император тайги» боялся умереть сам.
