— А когда, — перебил Голиков, — я поймаю Соловьева?
Паша посопел, повертел перед глазами ладонь друга.
— Извини, драгоценный, насчет борьбы с бандитизмом древняя наука хиромантия ничего сказать не может.
— Не может или ты не хочешь?!
— Да что ты, Аркадий?! Мне, что ли, Ванька не надоел?
— Послушай, Цыганок, а что, если никакого Соловья нет? А есть оборотень. Понимаешь, нормальный оборотень, из сказки?
— Аркаша, ляг и поспи. Ты же сам два часа назад с ним разговаривал.
— Верно. Только заметь: я его не видел. И ты тоже.
Солнце клонилось к горизонту, когда отряд Голикова появился в Форпосте. Впереди верхом ехали Аркадий Петрович с Никитиным, Гаврюшка с отцом (Голиков подарил им по трофейному коню), затем под охраной — пленные, за ними — красноармейцы.
Колонну замыкал обоз с захваченным у бандитов имуществом: винтовками, пулеметами, ящиками с патронами, тяжеловесной пишущей машинкой, лошадиными шкурами, мешками с мукой, бочками солонины, сапогами и мануфактурой. Озорства ради Голиков велел погрузить на отдельную телегу диван карельской березы из комнаты-камеры Соловьева. Аркадий Петрович задумал поставить его у себя в кабинете, чтобы любой посетитель мог на нем посидеть. Голиков имел право поозорничать: он не потерял в ночном бою ни одного человека. Лишь трое получили ранения.
Когда колонна остановилась возле штаба, несколько местных стариков подошли к телеге, на которой громоздился диван, чтобы потрогать спинку, ножки и шелковую обивку. О том, что это диван Соловьева, уже все знали.
Отдав необходимые распоряжения, Голиков отправился к себе на квартиру. Аграфена возилась в кухне, кивнула ему. В комнате Голиков сбросил оружие, снял френч, готовясь искупаться. А потом он собирался чего-нибудь съесть и завалиться на часик поспать.
— Аркадий Петрович, — сказала Аграфена через дверь отчужденным голосом, — в чугуне есть горячая вода, можно помыться. Обед у меня тоже готов.
— Спасибо, — ответил Голиков. — Я лучше в реке. Потом буду обедать.
Искупавшись, он торопливо пообедал. За столом Аграфена не произнесла ни слова, чего раньше никогда не случалось. Только налив чаю, она, не подымая глаз, спросила:
— Убил Ивана-то или просто не желаешь показывать?
Лишь теперь Голиков понял, что она не знала подробностей боя и не решалась спросить.
— Прости, — виновато посмотрел Аркадий Петрович на Аграфену. — Ушел от меня Иван. Подземный ход себе вырыл. — И, помолчав, добавил: — Рада?
— Чего мне радоваться? Одного боялась: привезешь и втолкнешь его ко мне в избу.
— Это еще зачем?
— А кто вас, мужиков, поймет. Вот же собирался он тебя убить в моем доме. А про Ивана скажу: этот, теперешний, мне совершенно чужой. Любила я другого человека. Убивают же на войне. Вот и моего, того Ивана война убила. И корю себя только за одно, что была тогда девчонкой, дурой, все поломалось в моей жизни из-за глупой обиды. Может, будь он со мной, не дала бы я ему стать таким. В Красноярск бы поехала, когда его арестовали, доказала, что не виноват. Было бы меньше горя и не было бы стыдно, ну, хоть перед тобой, что людей своих он бросил, а сам, как крыса, в какую-то дыру удрал. — И она заплакала.
С улицы постучали.
— Посиди, я открою, — сказала Аграфена.
С некоторых пор она запирала дверь даже днем.
В комнату вошли Митька-хакас и Гаврюшка.
— Заходите, — пригласил Голиков. — Есть хотите?
— Нет, — ответил Гаврюшка. — Дядя Паша нас кормил. Солдаты ели, и мы ели.
— Я хочу сказать вам обоим спасибо за помощь, — сказал Голиков.
Внезапно Митька заплакал.
— Митька, ты чего?
— Отец плачет, что ты не поймал Соловья, — объяснил Гаврюшка. — Теперь Астанай его убьет. Смерти он не боится, но боится, что я останусь один.
Голиков почувствовал, что в нем пробуждаются жалость и бешенство. Ему захотелось крикнуть: «Митька, а когда ты лез первым в окно этого дома, ты думал, кто осиротеет без меня?» Но Аркадий Петрович сдержался: сутки назад Митька совершил подвиг.
И он сказал:
— Будете жить при штабе и помогать по хозяйству. Здесь Астанаев вас не тронет.
На самом деле он вовсе не был в этом уверен. То есть Астанаев, скорей всего, не выкрадет Митьку из Форпоста, но выстрел из винчестера мог настичь Митьку и здесь, возле штаба. И все- таки шансов выжить тут было больше. А дома — никаких.
— Голик, ты сердитый на отца? — спросил наблюдательный Гаврюшка.
— Нет, я сержусь на Соловьева, что он не дает себя поймать, — улыбнулся Аркадий Петрович.
Он написал записку и отправил Митьку с Гаврюшкой в штаб, а когда пошел запереть за ними дверь, вбежал Ваня Кожуховский.
— Аркадий Петрович, — затараторил Ваня, — старики объявили театр делом богомерзким. И вчера никто не пришел на репетицию!..
Не будь Голиков таким усталым, он бы сказал:
«Не огорчайся, Ваня. Я часок посплю, и потом мы с тобой соберем всех наших артистов и устроим репетицию».
Но нервы Аркадия Петровича были запредельно взвинчены.
— Беги к председателю сельсовета, — велел он, — скажи: я приказал созвать сходку!
Из своей комнаты торопливо вышла Аграфена.
— Обожди, Ваня... Послушай, Аркаша, тебе нужно отдохнуть. Глянь в зеркало. Краше в гроб кладут.
