— Ну что? — спросил Голиков.
— Погожу я, Аркаша. Нужно все обдумать.
— Что нужно обдумать, я понимаю. Но зачем же откладывать? А так семья переедет в Форпост или на Черное озеро. Ванятка пойдет в школу. Потом вы к ним вернетесь.
— Соловей! — раздался внезапно голос Митьки. — Хакасская твоя морда!
— Ада! — рванулся с земли Гаврюшка.
Голиков схватил его за плечо и прижал к земле.
Из штабной землянки ударил выстрел.
— Не стрелять! — рявкнул теперь уже Голиков.
От его голоса, усиленного эхом леса, прекратили стрельбу даже бандиты.
— Иван Николаевич, я снова предлагаю вам перемирие.
— Я тебе уже ответил: погожу. Так что мое почтение начальнику ВЦИКа.
И амбразура захлопнулась.
«Ах, чтоб тебя!» — подумал Голиков с досадой о Митьке. И хотя разговор прервался не потому, что вскочил с земли Митька, все же какую-то очень тонкую ниточку он оборвал.
Еще на что-то надеясь, Аркадий Петрович ждал. Ему казалось: еще чуть-чуть — и они бы с Соловьевым договорились. Но дзенькнуло стекло. Из бокового окна, засверкав быстрыми огоньками, ударил пулемет.
Всё! Перемирие бесповоротно закончилось.
— По бандитскому гнезду огонь! — скомандовал потрясенный Голиков.
Забил короткими очередями пулемет Совина. Ответили ружейными залпами два молчавших дома. Голиков кинулся на землю и пополз вперед. За ним — бойцы. Но метров через десять пришлось остановиться: начиналось открытое пространство.
Лежа у ствола толстой ели, Голиков видел, как почти без перерыва в узком окне штабного дома вспыхивал на кончике ствола короткий язык пламени, поворачиваясь то чуть влево, то чуть вправо. Несмотря на грохот стрельбы, Аркадий Петрович слышал неприятный посвист пуль, но больше всего раздражали сухие щелчки. Это пули стукались в соседнюю засохшую лиственницу.
Аркадий Петрович отполз в сторону и несколько раз выстрелил из маузера в амбразуру, откуда бил «максим», но бандитского пулеметчика надежно прикрывал стальной щиток. Зато подсвеченный пламенем пулеметный ствол опустился чуть ниже, и пули начали стукаться о выпирающие корни елки, под которой лежал Голиков. Аркадию Петровичу пришлось ткнуться лбом прямо в землю.
Но когда ствол пулемета приподнялся и повернул влево, Голиков вынул из сумки гранату, вставил запал, дернул чеку и, досчитав до двух, швырнул в окно. Лимонка ударилась в стену, отлетела и разорвалась на земле.
Огонь велся также из других окон дома. Выстрелы — это было заметно по вспышкам — шли в два яруса. Огоньки вспыхивали то выше, то ниже. Вполне вероятно, что у каждого окна стояло минимум по два стрелка и они палили по очереди.
Безрезультатность неожиданных переговоров с Соловьевым подействовала на Голикова удручающе. И в первые минуты боя он, по сути, ни во что не вмешивался. Перемирие для Голикова было бы важнее успешно сокрушенной базы. И он еще никак не мог переключиться.
И еще: прежде чем швырнуть гранату, он успел шепнуть Гаврюшке:
— Лежи тихо. Даст бог, отец только ранен. А если ты к нему поползешь, они убьют вас обоих.
Митька недвижно лежал на тропе, которая вела из зарослей к крыльцу, и был отчетливо виден из леса и штабного дома.
По счастью, на помощь приполз Никитин.
— Левый дом мы захватили. Там не сильно сопротивлялись. А теперь я хочу заткнуть глотку пулемету. Мне нужна пара гранат.
— У меня всего две.
— Отдай их мне.
— С такого расстояния бесполезно.
— Но ты же не работал в цирке.
Голиков с сожалением протянул ему две последние лимонки.
Никитин исчез. А Евстигнеев, который лежал поблизости и стрелял короткими очередями, вдруг зашептал:
— Товарищ командир, посмотрите.
Аркадий Петрович поднял голову. Пашка, широко расставив руки, шел по длинному суку гигантского кедра, который стоял у самого края бандитского лагеря. Этот нависший сук на несколько метров приближал Пашку к штабной избе. Темный силуэт Никитина был отчетливо виден на фоне более светлого неба. К счастью, осажденным некогда было любоваться звездами.
Цыганок прошел почти до самого конца сука, ухватился левой рукою за ветку над головой. Это дало ему необходимую устойчивость. Другой рукой Никитин поднес гранату ко рту, выдернул кольцо, но бросать ее не стал. Пока он прижимал к рубчатому боку гранаты продолговатую скобку, взрыва быть не могло: скобка удерживала боек.
Но дальше Никитин стал делать что-то непонятное. Рукой, в которой он держал готовую к взрыву гранату, он ухватился за ветку над головой, а другой начал шарить в глубоком кармане галифе.
Чтобы рукой с гранатой держаться за ветку, нужно было высвободить хотя бы два пальца: большой и указательный. Удержит ли он остальными тугую скобку? Ведь если пальцы чуть ослабнут, граната рванет над головой.
Тем временем Никитин поднес ко рту вторую лимонку, выдернул чеку из нее. Потом, примеряясь, он чуть качнулся вперед и легким изящным движением жонглера забросил в широкую трубу штабного дома сначала одну гранату, затем вторую и, повернувшись, стремительно пошел, почти побежал назад.
