Но это уже был не тот голос, который только что объяснял, для чего созвана сходка, и не тот, который соглашался: «Да, конечно, дети ваши». Это был голос совсем другого, им незнакомого человека, полный душевной усталости и одиночества.
— Что, прощения у опчества просит? — раздался в тиши злорадный старушечий голос.
— Да замолчи, дура, вишь, человек не в себе. Вроде как ангел божий к нему явился. С ним и разговаривает, исповедуется...
А Голиков продолжал:
Присутствующие не имели ни малейшего понятия о том, кто такой Чацкий, куда он летел и какого счастья ему было нужно. Но мощь и чистота его душевного порыва, а в особенности страстный клич: «Карету мне, карету!» — произвели на собравшихся завораживающее впечатление.
Когда Голиков закончил монолог и устало опустил голову, воцарилась тишина полнейшего изумления. Эти люди не были в кинематографе, не видели даже бродячей театральной труппы. Все их зрелищные впечатления исчерпывались церковной службой, громким, оглушающим пением и полупьяными плясками на свадьбах.
А здесь мальчишка-командир, которого они боялись, вдруг словно выворотил перед ними душу. И своим незнакомым, изменившимся голосом, какой-то беззащитностью задел сердце каждого. Мужики растроганно крякали и сворачивали цигарки, а женщины сморкались, и многие качали головами, удивленно приговаривая: «Ай да парень!», не зная, как по-другому выразить свою взволнованность и благодарность.
Помог Никитин. Он стал громко хлопать. И сельчане неумело, но с удовольствием захлопали тоже. Голиков сдержанно, с достоинством поклонился. Что делать дальше, он не представлял. Слишком много он вложил в монолог и чувствовал себя опустошенным.
На крыльцо поднялся все тот же мужик в фуражке.
— Послушай, Аркадий Петрович, не серчай. Мы же этого киатра в глаза не видели. И думали неизвестно что. А это ж как молитва. Приехал человек вроде как со службы домой, а его и знать не хотят... У меня такое было. Я, значит, вернулся, когда меня ранило, а у Дашки... Одним словом, я за тебя. И опчество тоже.
Возле телеги, словно из-под земли, появились Ваня Кожуховский, Марина и другие кружковцы.
— Аркадий Петрович, идемте репетировать, — ласково улыбаясь, пригласила Марина. — Вы давно уже не были.
— Марина, — вмешался Никитин, — он уже трое суток не спал.
— Ой, я этого не знала!
— Это правда, Марина, — подтвердил Голиков. — Но часа через два я к вам приду.
В клуб Аркадий Петрович пришел, когда уже было темно. В зале репетировали. Но кресло, в котором всегда сидел Голиков, было свободно.
Аркадий Петрович снял папаху, отстегнул шашку, положил рядом на табуретку.
— Репетируем приезд Чацкого. Где Анфиса?
— Анфиса не пришла, — ответил Ваня. — Ее нет дома.
— Марина сегодня будет Софьей. Реплики, Марина, я буду тебе подсказывать.
— А я помню всю пьесу наизусть, — ответила Марина.
— Умница. Давайте с Ваней на площадку.
Ваня хорошо, взволнованно произносил текст, но плохо, неловко вбегал, чтобы упасть перед Софьей на колени. А Голиков хотел добиться от него изящества и легкости. И Аркадий Петрович показывал: вбегал, сам падал к ногам Марины и обессиленно сникал. И было видно, что человек одолел множество преград, проехал сотни верст и наконец достиг заветной цели... Затем Голиков деловито подымался и спрашивал:
— Ваня, ты понял? Вбеги еще раз.
И Ваня снова вбегал, но у него не получалось, пока от отчаяния его не покинула скованность — движения обрели ту легкость, которой от него и добивался Голиков.
Несмотря на поздний час, в клубе набралось много народу. По преимуществу тут были ребята, которые еще не имели ролей, но надеялись получить в других постановках. И те, кому было просто любопытно. И хотя репетировать в присутствии публики было трудней, Голиков радовался, что интерес к театру растет, и условие ставил только одно: тишина в зале.
Когда Аркадий Петрович в очередной раз вернулся на свое место после показа, на табуретке, куда он клал папаху и шашку, сидела Анфиса. Шашку и папаху она держала на коленях.
— Анфиса! Вот хорошо! — заулыбался Голиков.
— Извините, Аркадий Петрович, но я нынче не могу. Забежала, чтобы не серчали. Я ездила проведать сестру. Очень устала. А завтра приду в любой час. Пусть только Ваня кликнет.
«Я ездила проведать сестру» — это был пароль: «Приехала Настя».
— Очень жаль. Конечно, пойдите отдохните, — ответил Голиков.
Анфиса поняла, что он скоро придет.
