С того мгновения, как Аркадий Петрович увидел Анфису и узнал, что приехала Настя, он ощутил, что спало давящее, неотступное напряжение, в котором он жил все последнее время. Это был страх за Настю. Когда приближался час ее возвращения, его мысли то и дело сосредоточивались на ней. Чем лучше он ее узнавал, тем отчетливей видел, какая она маленькая и беззащитная. Думая о Насте, Голиков часто напевал привязавшуюся песенку:
Песенка была странная. Она запомнилась ему еще на Украине, а здесь, в Хакасии, обрела неожиданный и очень точный смысл. Порой казалось, что дождаться Насти у него не хватит сил.
Появление Анфисы всякий раз означало, что Настя вернулась, что она уже в безопасности. Тревога сменялась ощущением покоя и радости. В такие часы все дела делались как бы сами собой. Бойцы и младшие командиры передавали друг другу: «Наш-то опять веселый». И потом он торопливо шел к Анфисе или на иное условленное место. Это мог быть полуразвалившийся амбар на берегу Июса, или заброшенная овчарня возле Песчанки, или заросли негустого пустынного леса за станицей.
В темноте, случалось, Голиков не сразу Настю находил. Опа тихо окликала его: «Аркадий» — и весело, заливчато смеялась и выходила из-за дерева в зеленоватом свете луны. Если же не было луны, он видел сначала только ее силуэт и кидался к ней, испытывая чувство вины, что заставил ждать ее в этих зарослях.
И Настя, которая истосковалась от одиночества и натерпелась страхов, пока добралась, перескакивая с пятого на десятое, все ему рассказывала. И он удивлялся ее наблюдательности.
Сведения, которые привозила Настя, ей самой казались пустяком. И радость оттого, что она видит Голикова, сменялась на ее лице смущением, что она успела узнать, по ее выражению, «какую-то ерунду». Но ерундой ее сообщения никогда не были.
Однако на этот раз, увидев Анфису, Голиков не только обрадовался, что Настя в Форпосте, но и почему-то встревожился: с чем она пришла? Разгромив базу Соловьева, Аркадий Петрович тут же потерял его след. Где Соловьев обосновался теперь? Каковы его намерения? Останется ли он по-прежнему «царить» в тайге или сделает попытку прорваться в Монголию? От того, станут ли известны, пусть в самом общем виде, намерения Соловьева, зависело очень многое.
Через полчаса после ухода Анфисы, сославшись на усталость, Голиков попрощался с ребятами и отправился в штаб. Там он сказал Павлу, что пришла Настя. Пашкины глаза сразу погрустнели, и он отвел их в сторону: Цыганок ревновал. Как же сложна жизнь, подумал начальник боерайона, если невозможно объяснить даже Пашке, что ему, Голикову, сейчас не до любви!
— Поспи в кабинете хотя бы час, — сказал Пашка. — Потом пойдешь.
Он не предложил: «Давай пойду я». Что бы ему ни говорил Аркадий, Цыганок знал: Настя ездит в Форпост из-за Голикова.
— Настя, наверное, давно ждет. И потом, я сам хочу поскорее узнать, с чем она пришла. Я не задержусь.
Он деликатно дал понять, что идет на эту встречу исключительно по служебной надобности и никаких романтических намерений у него нет.
На условленный стук Анфиса дважды спросила: «Кто?» Голиков ответил шепотом. Анфиса поспешно отперла.
Настя стояла в дверях большой комнаты. Она была грустна и не сделала ни шагу навстречу.
— Ну, вы тут поговорите без меня, — бодро сказала Анфиса, — а чай будем пить вместе.
— Какой чай!.. — ответил Голиков.
Часы показывали половину третьего.
— Настенька, ты что? — тихо с порога спросил Голиков, когда они остались вдвоем.
— Ничего, — ответила Настя, садясь на широкую лавку.
Голиков придвинул табурет и сел напротив.
— Я выехала вчера на рассвете. Оставила в лесу коня. Немного за него волнуюсь.
— Хочешь, поговорим по дороге? — предложил он, сбитый непонятным ему настроением.
— Вместе нам ходить нельзя. Поговорим здесь. Налить тебе чаю?
Самовар поблескивал желтой медью на столе. Настя придвинула кружку, отвернула кран. В комнате запахло зверобоем. Анфиса заваривала его вместо чая. Зверобой на полтора-два часа снимал усталость. И Аркадий Петрович потянулся к кружке. Он всерьез опасался, что может заснуть в любую минуту, и сделал, обжигаясь, несколько глотков. Настя к своей кружке не притронулась.
— Ты знаешь, где по дороге на Саралу Сломанный Зуб? — спросила Настя.
— Что-то не припомню.
— Дай бумагу — нарисую.
— А чего ты вдруг заинтересовалась этой горой?
— Я думаю, что там Соловьев. Когда я возвращалась прошлый раз от тебя, я заметила там дымок и три дня приглядывалась к этому Зубу.
— Тебя не задержали?
— Нет. Я старалась не попадаться на глаза. И потом, у меня с собой грамота.
Голиков промолчал. Говорить о том, что, если бы ее задержали возле горы, грамота ей бы мало помогла, он не стал.
— Пока ты не выгнал Соловьева из леса, на той горе никто не появлялся. Я хорошо знаю те места.
И Настя принялась неумело рисовать в тетради Голикова план.
