В храм под конвоем из шести стражников, одного дудельщика, чтоб у него, садиста, язык отсох, и типа совершенно судейской наружности ввели трех человек в одинаковых серых робах, более всего напоминающих мешки с тремя дырками для рук и головы. Точно такие же, только без дырок, я видела у себя в подвале с картошкой, а если с дырками, то на городском показе мод начинающих кутюрье, нет, всетаки здешние были симпатичнее. Руки и ноги у троих в сером без всякой лишней жестокости довольно крепко были связаны веревками. Жрецы выстроились с чемто вроде метелок в руках и нацепленными на физиономии строгими выражениями по обеим сторонам от расстеленного коврика.
– Значит, тебе обязательно тут торчать, изучая будущих жертв? – поинтересовалась у палача.
– Нет, – нахмурился воин и, помявшись, признался: – Это я для себя. Слушаю их исповеди, чтобы понять, что не невинных людей буду жизни лишать.
– А если приговоренный будет о своей безгрешности кричать? – иезуитски уточнила я.
– Бывали такие, – спокойно кивнул палач, – только Гарнаг все видит!
– С этого места прошу поподробнее, – заметила я, фамильярно дернув мужчину за рукав.
Раз ему меня по плечу похлопывать можно, значит, и мне вот так запросто с ним тоже не возбраняется!
– Его глаза. – Собеседник указал на черные камушки, вставленные в глазницы статуи. – Когда идет гласная исповедь и кается виновный, глаза красным горят, цветом крови, а коль невинного огульно обвинили, по навету клеветническому, голубым вспыхивают.
– Интересный светофор получается, – одобрила я метод классификации преступников, способствующий свершению гарантированно справедливого правосудия и уберегающий систему от коррупции, если действительно речь идет о настоящем чуде и жрецы ему никакими физическими методами не способствуют. И тут же, не удержавшись, полюбопытствовала:
– А бывало, что глазки Гарнага вообще черными оставались?
– Редко, но бывало, – согласился палач. – Это значит, что люди сами разбираться в деле должны.
«А может, у Гарнага передатчик забарахлил?» – подумалось мне, но посвящать палача в свои сомнения не стала. Работа у него и так нервная, к чему лишние сомнения и терзания. Будь он равнодушной скотиной, казнил бы приговоренных, как в контракте условлено, и в ус не дул, а он переживает. Одно дело врага в бою зарубить, а совсем другое того на тот свет отправить, кого к тебе как телка на заклание привели. Чтоб спокойней спалось, надо знать, какого мерзавца жизни лишаешь.
– Потому и магам в храм вход не заказан? Если молчит божество, значит, имеет право голоса человеческая магия, – скорее констатировала, чем спросила я и начала внимательнее разглядывать преступников.
– Да, – согласился воин и задал каверзный вопрос: – Ты вон сможешь определить, как Гарнаг, кто повинен?
– А хрен его знает, – честно призналась, разглядывая троицу в серых мешках, – но попробую, самой интересно.
Тем временем первого заключенного с физиономией типичного отморозка, такие и у нас с бутылочными розочками или финками да кастетами по подворотням слоняются, двое стражей силком заставили опуститься на колени перед статуей Гарнага. Судейский извлек из плоского сундучка на поясе свиток, развернул и громко, с выражением, наверное, тем самым, какое Демосфен с камешками во рту с детства у речки репетировал, зачитал послужной список преступника, именуемого Гош Косой. Грабитель и убийца, бесчинствовавший в городе немногим более полугода и успевший отправить на тот свет более десятка человек, в том числе женщин и детей. Мерзавец грабил не только одиночек на темных улицах, он и домами не брезговал, теперь же внимал перечислению собственных заслуг с гордой улыбкой.
Судейский читал долго, мне даже удалось отвлечься от красочных описаний злодейств (в этот мир еще не добралась юридическая терминология, поэтому было понятно каждое слово) и вспомнить, что я, собственно, собиралась делать. Виновен или нет? Я усилием воли вызвала перед своими глазами пылающую холодной голубизной руну
Не задумываясь, откуда пришла эта уверенность, украдкой указала пальцем на Гоша и шепнула палачу:
– Этот виновен! – перевела взгляд на второго, дюжего хмурого мужика с таким отсутствующим выражением лица, что хотелось постучать по голове и спросить: «Эй, есть кто дома?» – или даже: «Эни боди хоум?»
Черное пламя над головой здоровяка плясало столь же бодро, как и над Косым подонком. Только вот сам он словно распадался в какомто беспорядочно мельтешащем сером вихре. Неожиданно я поняла, что означает и это видение:
– Этот тоже виновен, – мой палец указал на бугая, – только он еще и умом тронулся. То ли до, то ли после всего, чего натворил.
