За всю дорогу Ринтаро не произнес ни слова. Затих на заднем сидении моей Мазды, в зеркало я видела, как он приник окну, разглядывая проносящиеся мимо пейзажи. В основном, это были деревья с растрепанными птичьими гнездами, нанизанными на растопыренные ветви.
Вообще Ринтаро стал очень молчалив, словно выговорился в «Нэкое» на многие дни вперед. Вчера я привела его домой, заставила принять душ, накормила ужином из полуфабрикатных котлет, уложила спать на раскладушке. И за все это время мы перекинулись друг с другом разве что парой-тройкой слов.
Вскоре мы съехали с шоссе, и теперь я вела машину по извивающейся дороге, окруженной лесом, который словно обнимал ее с обеих сторон. Между темной колючей зеленью сосен мелькали скелеты деревьев, уже обнаженные настигнувшим холодом. В приоткрытое окно врывался запах мокрых листьев и влажной земли.
Лес закончился внезапно, на нас словно выпрыгнула небольшая речка, отражающая серое небо угрюмым осенним зеркалом.
Туман понемногу рассеивался, видимость стала почти прекрасной, и указатель, несмотря на все мои страхи, я не пропустила. Ринтаро так и не издал ни звука, когда я притормозила и вопросительно оглянулась не него. Только кивнул.
Раньше я не заезжала сюда, хотя деревня была ближайшим к даче населенным пунктом. Обычно все, что нужно мы загружали в городе, а по острой необходимости в деревенский магазин за внезапно закончившимся хлебом ездил Феликс. Так что про Лисьи Омуты я периодически слышала, но воочию никогда не видела.
Вдоль единственной широкой улицы стояли крепкие дома с большими окнами, чувствовалось, что жители Лисьих Омутов не бедствуют. Похоже на коттеджный пригородный поселок, а не на глухую деревню в чреве леса. Аккуратные газоны, никаких покосившихся заборов, клумбы с последними осенними цветами. Только дома разнообразные, в пригороде все здания, как правило, построены в едином стиле.
– Хорошо у вас, – искренне сказала я, а в ответ услышала только скептическое хмыканье. – Пройдемся?
Я закрыла машину под недовольное сопение мальчишки, которому явно не хотелось вылезать из салона.
На улице царила тишина и пустота. Деревня словно подозрительно вглядывалась в новоприбывших, чужаков здесь, видимо не очень любили. И что-то витало в пространстве. В тишине, наполненной напряжением, чувствовалось, место не такое уж простое.
Ринтаро наконец нарушил молчание.
– Здесь, – он остановился возле частокола, недавно выкрашенного ярко-зеленой краской. До сих пор немного пахло недавним ремонтом. На острых пиках забора щерились темными улыбками две тыквы. Одна из них самодовольно ухмылялась сквозь пририсованные усы, вторая могла похвастаться локонами до плеч – кто-то нацепил на тыкву старый парик. Рановато, конечно, для Хэллоуина, но хозяин – барин.
Еще совсем недавно небольшой, довольно аккуратный двухэтажный дом скрывался от посторонних глаз яблоневым садом, но сейчас, когда листва заметно поредела, прятаться ему было негде.
Раздался скрип двери, на крыльцо вышла довольно ухоженная женщина – моя ровесница, может, чуть старше. В темно-синих джинсах и горчичного цвета легкой парке. С загорелыми руками, перепачканными разноцветной краской, и контрастно бледным лицом.
– Санька, – она вгляделась и махнула рукой. – Я же тебя…
Слетела с крыльца, подбежала к мальчику.
– Мам, – он шмыгнул носом, перебивая. – Алена Николаевна – лейтенант детского счастья. Тут… Она со мной приехала…
Ринтаро явно не хотел, чтобы мать наговорила чего лишнего, не предназначенного для посторонних ушей.
– Вот же незадача, – она улыбнулась, оглянувшись на меня. – А я только собиралась тебе подзатыльник отвесить. Но уж если лейтенант детского счастья… Я – Клара, мать этого… путешественника. Что он натворил?
Клара быстро скользнула по мне оценивающим взглядом. Увиденное – короткая замшевая коричневая куртка автомобилиста, полустертые синие джинсы, белые кроссовки, – видимо, ее удовлетворило, она заметно расслабилась. Почему-то людям легче разговаривать, когда ты не в официальной форме. Я парадную амуницию надевала только по большой необходимости.
Рука, которую Клара протянула по-мужски, оказалась довольно жесткой, а еще – немного пятнистой от словно въевшейся в кожу краски.
– Ничего криминального, – успокоила я ее. – Я даже протокол не стала составлять. Хотела сначала убедиться, все ли в порядке в семье.
– Да вы проходите! – Клара мертвой хваткой вцепилась в руку Саньки. – Чаю попьем, увидите сами, что у нас хорошо. Он же никогда раньше… В первый раз с ним такое.
Я поняла, что в семье Саньки Ринтаро все в порядке, еще как только увидела эти тыквы, крыльцо и женщину на крыльце. От них веяло домашним уютом и решимостью до конца бороться за этот дом, в котором когда-то было весело и светло, а сейчас старательно и грустно.
Наверняка Клара изо всех сил пыталась сохранить для Ринтаро ощущение, что ничего особо страшного не случилось.
На веранде стояли наваленные друг на друга холсты и подрамники.
– Я рисую, – кивнула Клара, заметив мой взгляд. – Специально десять лет назад перебрались из города сюда. Я вот этого неслуха ждала тогда, решили на природе растить… И работается здесь хорошо.
Она либо была экстрасенсом, читающим мысли, либо очень внимательным человеком. Конечно, я склонялась ко второму.
А еще Клара не стала уточнять, кто это «мы», но по старой привычке так и произнесла. «Мы» – это вся семья. Клара, Санька Ринтаро и незримо присутствующий отец, о котором не упоминают. Как будто бывший муж Клары звался Воланд Де Мортом – именем, которое нельзя произносить.
В доме было очень уютно, даже сейчас, когда незримые дыры на месте отсутствующего разорвали его ухоженность. Ранящие душу мелочи веяли из каждого уголка. Маленькие, любовно вышитые вручную подушки, декоративные подсвечники на гнутых ножках, большой стол с явно уникальной резьбой по краям. В стены словно навсегда въелся аромат свежей краски и корицы с медом. Странное, но очень интригующее сочетание.
– Садитесь, – Клара кивнула мне на диванчик чуть в стороне от стола. – Я к вашему приезду плюшек напекла.
– О как! – глаза Ринтаро заблестели.
Их говор странно разнился. Клара произносила фразы интеллигентно, правильно, даже красиво. Речь Саньки Ринтаро была плотно заполнена деревенскими словечками и местными прибаутками, он «гхекал» и ставил ударения в словах не там, где нужно. Мальчишка впитал окружающую действительность, стал здесь своим. Клара за десять лет так и не растворилась в деревенской жизни, что выдавало в ней натуру цельную и самодостаточную.
– Не «окай», – строго посмотрела на сына Клара. – Плюшки – для добропорядочных людей. А тебя за все выкрутасы на три дня на хлеб и воду посажу.
– Вы не слушайте ее, – вдруг испугался Санька. – Это она так строжится просто. Никогда не сажала на хлеб и воду.
Он решил, я подумаю, что мать над ним издевается. Прищурился, глядя на нее:
– А то! Ругаешься, а потом по голове гладишь…
Клара хотела что-то сказать в ответ, но только махнула рукой и засмеялась:
– Да уж… Вам чай или кофе?
Я покосилась на турку, внезапно оказавшуюся в ее руках. Турка выглядела бывалой.
– Кофе…
Через пару минут изба наполнилась горьковатым с кислинкой ароматом. Булочки были румяные, скрученные улитками, присыпанные сахарной пудрой. Еще теплые. Санька с наслаждением вгрызся в одну из них, под носом тут залегла белая бороздка. Аппетит у него был отменный, это я еще в «Нэкое» заметила.
– Ты расскажешь маме, почему убежал? – спросила я Ринтаро после третьей булки, которую он жевал уже довольно лениво, выгрызая сначала самые сладкие места.
А потом – Кларе:
– Вам нужно об этом поговорить.
Санька нахмурился, а она вдруг рассмеялась:
– Так в книгах и фильмах всегда психологи начинают сеанс.
– Я тоже так начинаю, – улыбнулась я ответ. – Сань, так расскажешь маме?
– Лучше вы, – он даже перестал жевать.
– Что за ужастики бродят по деревне? – спросила я. – Про лисицу, которая уводит чужих мужей и сыновей?
– Ах, это… – Клара изменилась в лице. – Глупая старая легенда.
– Глупая-не глупая, а вот этот товарищ принял все за чистую монету.
Я кивнула на Ринтаро, который потупился, пламенея ушами.
– А че ты… – пробурчал он. – Сама же тетЛюде говорила…
– Ну что мне с твоими ушами любопытными делать? – Клара быстро взяла себя в руки, и голос ее звучал, как ни в чем не бывало. – Знаешь, что случилось с любопытной Варварой?
– Так нос оторвали или что с ушами делать? – Ринтаро поднял взгляд от клеенчатой скатерти. – И не только мужчин. В соседней деревне лиса девочку утащила.
– Сань, – охнула Клара. – Ну чего ты мелешь? Очередная деревенская страшилка, а тебя тогда и на свете не подразумевалось.
– Ага! – в голосе мальчишки звучало неприкрытое торжество. – Значит, и в самом деле было такое.
– Ну, пропала девочка, – вздохнула Клара. – Только с чего ты взял, что ее лиса унесла?
– Так пацаны…
– Вы там выдумываете всякие страшилки…
– Ничего не выдумываем страшилки, – Санька даже подскочил на месте. – Если она мужиков уводит, а тут – девочка. Сожрать утащила что ли?
– Да кто тебе такое… – ахнула Клара. – Ну-ка, вообще, марш в свою комнату. Доподслушивался уже. Услышал, где звон, да напридумывал всякую жуть. Дофантазировался до побега…
Она обернулась ко мне:
– Ничего не могу поделать. Как старая бабка сплетни по деревне собирает. А потом так вывернет, что сам напугается и друзей до кондрашки доведет. Ко мне уже приходили жаловаться: ребята по ночам от кошмаров орут. Санька, кому сказала – в комнату!
– Ну, ма-а-ам…
– Никаких мам!
Когда скорбная спина Саньки исчезла за дверью, я засмеялась:
– Так он все равно подслушает.
– И что мне делать?
Я развела руками:
– Не хотелось бы сейчас читать вам мораль, но в этом случае лучше всего побольше и откровеннее разговаривать с мальчиком. Ему, кажется, не хватает общения…
– Чего? – Клара расхохоталась. – Да у него друзей – полдеревни. А я с ума сойду, если хоть немного больше стану с ним разговаривать. Вы разве не заметили, какой он… Общительный.
Я не смогла сдержать улыбку.
– Он любопытный и наблюдательный, это точно. Так что там за страшилки?
– Вам и в самом деле…
Она еще спрашивает!
– И в самом. Это важно, поверьте.
Все вело в Лисьи омуты. То, что дача Успенских ближе всего находилась к деревне, и то, что где-то здесь пропала незнакомая девочка Маша, паспорт которой оказался у Марыси, и эти лисьи легенды… Колесо судьбы, разгоняя свою круговерть, все неотвратимее тащило меня в какую-то мистически-непонятную, неправильную историю. И в Лисьих омутах все переплелось так, что казалось – распутать невозможно. Но придется.
– Вы только… Хотите я вам кое что покажу? Там и поговорим.
Я кивнула. Конечно, я хотела посмотреть все, что мне покажет художница Клара.
Клара встала и приглашающим жестом указала на лестницу.
На первом этаже, кроме кухни и гостиной, располагались еще две комнатки, каждая из которых просматривалась с места, где я сидела. Одну полностью занимала огромная супружеская кровать в икеевском стиле, в другой обитал Санька Ринтаро, но дверь оказалась обиженно закрытой, и как там поживал любитель анимэ, я могла только представлять.
Хотя – чего там? – я повидала детских комнат на всю оставшуюся жизнь, и знала, что на стене у него – плакаты, похожие на рисунки в «Нэкое», небольшой ноутбук с суровыми пацанскими наклейками и вечно незаправленная кровать в комках сбитого одеяла и подушки.
Из коридора узкая лестница вела на второй этаж. Вернее, первозданно это был чердак, но Клара расчистила пространство под скатной крышей от старых вещей и паутины, и устроила в нем мастерскую.
– Тут света много, – кивнула она, подходя к завешенному какой-то старой ветошью углу.
Когда Клара дернула за угол тряпки, и полотнище поползло вниз, у меня перехватило дыхание.
Тот, кто рисовал портрет, видел его через мутные стекла, в сумерках. С довольно старого полотна сквозь запотевшее окно на меня смотрело женоподобное существо: с прищуром, остреньким носиком, выставленным вперед нежным подбородком. За таинственной женщиной, которая пришла из леса, маячило что-то рыжее и пушистое – то ли разгорался рассвет, то ли вырывался на свободу освобожденный хвост.
И оно, это существо, кого-то мне сильно напоминало. Я, конечно, называла Марысю в сердцах лисицей, но не так же буквально!
– Это… Это не ваша рука, – сказала я без колебаний.
Эскизы и готовые работы вокруг явно были выполнены совершенно другим человеком. Хотя и немного карикатурные, насмешливые, они все дышали любовью и внутренним светом. Толстенькие карапузы с наслаждением месили грязь, растрепанные соседки переругивались через забор, подгулявший мужичонка раскрывал душу дворовой собаке. Клара явно полюбила и эту деревню, и ее жителей. Ее рука вложила этот свет в работы, увековечила, можно сказать.
– Да, не моя, – согласилась она.
Портрет кого-то, очень похожего на Марысю, был выполнен гораздо искуснее, если я правильно понимаю, но печать на нем лежала противоположная: мрак, за границей привычной жизни. Даже не мрак, нет. Я нашла в себе силы снова взглянуть на полотно: от него веяло безнадежным одиночеством и запредельной тоской.
«Марыся» находилась по ту сторону всего человеческого, и ее присутствие здесь казалось мимолетным, и не сулящим ничего хорошего. Ни ей, ни жителям Лисьих омутов. Столкновение двух миров, грозящее взаимной катастрофой.
– Кто это? – я наконец-то вырвалась из невыносимой печали. И смотреть было ужасно больно, и отвести взгляд как-то даже физически тяжело.
– Лисица, – тихо произнесла Клара.
Я вздрогнула, прежде, чем она добавила:
– Так картина называется. На обратной стороне написано. Лисица. И все. Работа очень старая, на экспертизу отвезти руки не доходили, но думаю – начала прошлого века. Один из жителей нашел на чердаке в доме покойной бабки. Почему-то ни выкинуть ее не смог, ни оставить. Пытался продавать, потом просто предлагал забрать, но никто так и не взял.
– Кроме вас, – подтвердила я очевидное.
Клара кивнула:
– Мне тоже от нее не по себе, но я уважаю труд братьев по цеху. Написано-то талантливо. Неизвестный художник много души в нее вложил.
Я покачала головой:
– Темной стороны души.
– Ну да. – Клара подошла поближе, провела мягко рукой вдоль полотна, чуть-чуть не касаясь поверхности: – Он и любит ее, и ненавидит. Очень сложные эмоции, противоречивые. Такое трудно передать…
– У него получилось, – подтвердила я.
– Вот и я о том же. Знаете же как наша деревня называется?
– Лисьи омуты…
Я прекрасно понимала, куда она ведет.
– Знаете, мне иногда кажется… – Клара подошла к большому окну, которое начиналось у потолочной балки и заканчивалось на уровне пояса.
Зачем на чердаке такое окно? Наверняка Клара не просто убрала отсюда хлам, но еще и переделала комнату под себя.
Она присела на деревянный подоконник, ладонь непроизвольно гладила нагретую солнцем поверхность. Я терпеливо ждала, когда она заговорит. Единственно, чего хотелось сделать побыстрее – опять закрыть тряпкой картину. Под взглядом хвостатой женщины, очень похожей на Марысю, было, мягко сказать, не по себе.
– Можно, прикрою? – наконец, я не выдержала и просто взмолилась.
– Да, конечно, – спохватилась Клара. – Да вы и садитесь. Извините.
В углу стояла старая и уютная кресло качалка, которую я сначала и не заметила. Накинув сползшую тряпку на вытягивающий душу взгляд женщины-лисы, я с облегчением опустилась в качалку, она приняла меня, чуть скрипнув.
– Извините, – еще раз сказала Клара. – Я никак не могу понять, с чего начать. Так, чтобы вы не подумали, что вся наша деревня поехала крышей. С одной стороны – вроде, старые предания, а с другой – эта картина, и… Можно я закурю?
Я кивнула. Клара достала из тайника под подоконником пачку сигарет и зажигалку, прикурила, виновато улыбнулась:
– Прячусь тут от Саньки, если невыносимо становится. Он сердится, а я никак не могу бросить. Особенно когда работаю, много курю. Вентиляция хорошая, сразу выдувает…
Она снова жадно затянулась:
– Понимаете, вся эта история с лисицей, она такая… Будто на грани яви и сна. Ну, когда просыпаешься и еще несколько секунд не соображаешь, приснилось тебе или и в самом деле случилось… Такое состояние…
– Понимаю, – кивнула я, хотя на самом деле, до недавнего времени не видела никаких снов.
От окна вместе с сигаретным дымом потянуло ознобной свежестью, зашуршало по такой сейчас близкой крыше. Пошел дождь.
– Легенда говорит, что она появилась тут давно, наверное, еще в начале прошлого века. Как раз перед самой революцией. Девочка-подросток прибилась к деревне, нищая попрошайка с дикими глазами. Ее кожа покрывалась кровоточащими язвами, на руках и ногах из-под жутких лохмотьев виднелись грубые следы от чего-то, вроде, кандалов. Как бы медь въелась в разодранную до мяса кожу и окрасила ее. Жуткое такое тату. И на шее – шрам, как будто веревкой натерто.
Клара с шумом выдохнула белую взвесь дыма. Не люблю курящих, а тут вдруг даже залюбовалась: такое фигурное облачко получилось.
– Сначала думали, что юродивая сбежала из дома, а, впрочем, у всех тогда, как и сейчас, были свои проблемы, чтобы обращать внимания на безумную девочку. Идиотка, сегодня бы, наверное, это звучало таким вот медицинским диагнозом. Она почти не говорила, выглядела более, чем безумно. Ела с земли, часто становилась на четвереньки, иногда ни с того начинала визжать, раскручиваясь вокруг себя, как дервиш-солнцепоклонник в экстазе, еще говорили, что «лиська за хвостом гоняется». Так ее почему-то прозвали – Лиська. Может, от имени Лиза, а, может, и в самом деле напоминала ободранную лису. Кто-то жалел юродивую, подкармливал, хотя она и зарычать могла, и укусить, если близко к ней подойти. А кто-то…
Клара опять сделала паузу, словно вдруг передумала рассказывать дальше. Я не стала торопить – чувствовала вместе с ней, как холодком пробежало по ногам. Лодыжки покрылись мурашками, словно лисьим хвостом провело.
– Чувствуете? – подняла на меня внимательный взгляд Клара. – Лиська следит. Всегда чует, когда о ней говорят.
Мне резко захотелось вернуться в реальный мир, потому что весь этот чердак, переделанный Кларой в мастерскую, вдруг наполнился ощущением, которого еще минуту назад не было. Словно в нем не оставалось свободного пространства, все оно набилось чем-то невидимым, но так плотно, что дышать стало трудно. В голове загудело от пробивающихся с изнанки мира звуков – тоскливых, нечеловечьих, неземных.
Их не было, ничего этого не было, не могло вот так – взять и появиться, но я ощущала, как Кларина мастерская заполняется нездешней сущностью.
– Да, – кивнула она, перехватив мой взгляд. – Оно самое. Все в Лисьих омутах знают это чувство – вдруг холодок по ногам, а потом – словно что-то пушистое, и мир становится таким, будто на него сквозь гнутое бутылочное стекло смотришь. Все то, да не то. Значит, Лиська пришла старую историю о себе послушать. Сначала жутко, а потом привыкаешь. Да не бойтесь. Женщин она даже как-то… очень по-своему, но жалеет.
– Ничего себе… – покачала я головой, но развивать тему не стала.
Из-за иррационального, но такого явного ощущения, что мы с Кларой сейчас на этом чердаке вовсе не одни.
– В общем, хулиганье местное напоили дурочку как-то, и… Ну, понимаешь. Подонки, конечно. Сначала ничего не поняли в деревне, она, кстати, тогда, вроде, как Егоровкой называлась. Или Константиновкой. Это уже потом в Лисьи омуты переименовали.
– Значит, было почему, – пробормотала я.
Понимала, куда Клара клонит. Да распоследний ежик бы понял.
– Ну, да – кивнула художница. – Исчезла Лиська из деревни. Сразу и не хватились, да и после не очень жалели, мне кажется. Только вскоре подонок из тех нелюдей вдруг вроде как умом тронулся. В глазах восторг неземной, без вина ходит пьяным, словно обезумел. Песни под нос мурлычит. На него коситься стали, а потом он пропал. А следом – еще один, из тех. Тут уже третий заподозрил что-то неладное, людям в ноги бухнулся, признался: «Грех совершили, за это поплатились, спасите, помогите, Лиська за мной придет, отбейте, Христом Богом прошу».
Я поморщилась: всегда одно и то же. При всей своей жутковатости история могла случиться и двести лет назад, и вчера. А результат один: как жареным запахнет, так «спасите, помогите».
– А вскоре прибегает этот третий, посреди деревни падает и орет дурной: «Лиську за околицей встретил! Молчала и смотрела на меня желтыми глазами, и не дурочка она, не умалишенная, а ладная вся, и красавица – никогда таких не видел!». А еще горланит, что она как пить дать друзей его окаянных сожрала, и через их плоть горячую, судьбу молодую и кости крепкие здоровье и красоту обрела.
– И что с ним дальше? – это был вопрос риторический, я же наверняка знала ответ. Просто сидеть молчаливой статуей среди этих шепотков ниоткуда, было, мягко сказать, неуютно.
– Легенда умалчивает, – пожала плечами Клара. – Но, думаю, то же, что и со всеми остальными. Лиська-лисица то уходит из окрестностей, несколько лет о ней ни слуху, ни духу, Омуты живут себе обычной жизнью, а потом вдруг раз – и это чувство, хвостом по ногам, и в воздухе словно переговаривается кто-то. Значит, скоро мужики начнут пропадать.
Она покачала головой:
– Нет, много она не берет, столько, очевидно, сколько для поддержания своего существования нужно. А потом то ли уходит в другие места, то ли в спячку на годы ложится.
– А ваш муж… Извините, Саня мне рассказал.
– Я не верила, смеялась, мол, все это фольклорные страшилки, легенды местные. Ну, какая деревня без старинной истории, так ведь? А муж… Да. Недавно это случилось. Но, понимаете, может, он и в самом деле влюбился, да к любовнице в город свалил? Ушел добровольно, взял только пару белья, сказал, что больше не может жить вот так…
Она горько усмехнулась:
– Обычно. Праздника захотелось. Возможно, он где-то сейчас наслаждается жизнью.
– А вы?
– А я – гордая, – ответила тихо Клара. – Да к тому же в этом году, говорят, лисица сильно лютует. Видимо что-то случилось у нее из ряда вон, раз одного мужика недостаточно. В деревне думали, Тимофеева старшего нынче свела, на нем и успокоится. Знаете, такое позорное чувство облегчения: фу, не с тобой произошло. А потом и младший ушел. Все опять выдохнули: теперь-то точно. А затем и Игорь…
– Так вы верите или нет? – не поняла я. – В лисицу-оборотня?
Клара и в самом деле странно прыгала с мысли на мысль: то муж к реальной любовнице отправился, то лисица лютует.
– Да кто его знает, – горько ответила она. – То так кажется, то по-иному. Когда с чертовщиной сталкиваешься, какая тут логика?