После разговора я вышла из дома в чувствах еще более растрепанных, чем до того, как переступила его порог. Дождь прекратился, но тучи становились плотнее и темнее: ожидалось продолжение.
За всеми этими странными рассказами я совсем забыла спросить у Клары о человеке, который меня так же интересовал в Лисьих омутах, но мысль о возвращении пугала. Меня даже за оградой смущала картина с существом, таким похожим на Марысю. Теперь мне казалось, что весь дом Клары пропитался нечеловеческой сущностью.
Могла ли я ей посоветовать выкинуть проклятую картину и переехать в другое жилище? Или лучше вообще покинуть Лисьи омуты. Конечно, не могла. Потому как понимала: это даже бы прозвучало совершенно по-дурацки. Если бы кто-то пришел ко мне домой и заявил нечто подобное, я бы накапала ему валерьянки и постаралась поскорее выставить из дома.
Возвращаться мне точно не стоило. Значит, Тимофея Сапегина придется искать самой, благо, в небольших селах все друг друга знают. Просто нужно найти деревенский магазин. Они есть в любых пунктах, где живет хотя бы человек двадцать, а в Лисьих омутах населения явно гораздо больше.
Сразу за Клариным забором я попала на центральную и, кажется, единственную просторную дорогу, по которой суетливо бегали белые взъерошенные курицы. В свежих лужах, пронзительно попискивая, возились воробьи, из-за заборов лениво брехали собаки.
Когда мы шли сюда с Санькой Ринтаро, мне казалось, что все вокруг безлюдное, неживое, как декорации к какому-нибудь фильму о деревенской жизни. Уже отыгравшие свою роль фона для пасторального триллера, не знаю, честно, есть ли такой жанр. Но ощущение в Лисьих омутах было именно такое: уютная благополучная деревенька, к которой подобралось нечто ИНОЕ и сидит себе на околице и следит инфернальными глазами за человеческим счастьем, подмигивая в пространство: «Ну-ну».
Сейчас, когда существо словно отвлеклось на какие-то свои иные потусторонние дела, деревня отмерла, и казалась мне даже излишне живой. Ощущение напряженной суеты повело закоулками мимо разноцветных заборов к приглушенным крикам и нехорошей возне. Это я издалека чую: жажду крови, набухающую в пространстве.
Чутье меня не подвело.
На круглом пятачке, который наверняка являлся центром Лисьих омутов, сгущалась атмосфера. Стайка мальчишек обступила полукругом нечто невидимое извне, жадно всматриваясь в происходящее там, периодически выкрикивая бодрящие речевки. Это называется у них «кругом», где отстаиваются честь и совесть. И сила, конечно.
Ни одного взрослого вокруг. На небольшом здании, обшитом светлым сайдингом с надписью «Маркет «Утренние зори»» висел замок, кажется «Зори» давно не работали. Но я уловила движение в больших окнах одноэтажной избушки с развивающимся государственным флагом на торце. Наверное, в сельсовете раздумывали: вмешаться или нет.
Я быстро подошла к пяточку, гаркнула грозным голосом:
– Расходимся!
Зрители, увидев незнакомку, попятились, но двое, возившиеся на земле, кажется, не услышали. И вообще – даже не заметили. Они рычали, уже измазанные в грязи и крови, каждый пытался добраться до горла соперника. Тот, что был массивнее, прижал щуплого и вертлявого всем своим весом к земле, поверженный выкручивался из медвежьих объятий. У одного было беспощадно расцарапанное лицо, у второго шла кровь из разбитого носа.
– Полиция!
Я врезалась в драку, схватила поединщиков и развела их в разные стороны, как щенков держа за шкирки.
– Что не поделили?
От мальчишек еще, казалось, шел пар прерванной битвы. Они не сразу вышли из этого состояния: кровь, ударившая в голову, так быстро не стынет. В каждом еще кипела маленькая индивидуальная, но ощутимая ярость. Казалось, даже ладони обжигает через воротники курточек.
– А ты докажи! – продолжал начатый «диалог» тот, что поменьше.
Извивался у меня в руках, слюни, сопли и кровь из разбитого носа летели в разные стороны. У мальчишки, если бы он не перекосился в дикой злобе, было вполне приятное лицо – круглое, с большими серыми глаза и длинными, будто кукольными ресницами.
– А чего доказывать? – взвизгнул второй, и тут же хрипло и смачно выругался.
Он дернулся на соперника, чуть не вывернув мне запястье, я потянула капюшон назад.
– Эй, – сказала. – Говорю же – брейк. Поединок закончен. Объявляю ничью. Слышали?
Зрители осуждающе пронзили меня несколькими парами разочарованных глаз.
– Сапега победил бы, – сказал вдруг один из них и сплюнул под ноги.
Тот, что стоял рядом, ткнул кулаком в бок:
– С чего это? Он задохлик…
– Твоя фамилия – Сапегин? – я не поверила своей удаче.
Вот что значит – село. Практически первый же встречный,…
– Сапегин, – все еще тяжело дыша, но, уже явно выходя из бойцовского ража, выдохнул он.
– Твоего отца не Тимофей зовут? Я ищу Тимофея Сапегина.
– Так его батя, да, – раздалось из толпы.
Мальчишки загудели.
– Ох и влетит тебе, – с удовольствием произнес еще кто-то.
– А тебя как зовут? – не обращая внимания на сопутствующие возгласы, спросила я. – Не бойся, про драку я отцу не скажу. Мне с ним просто поговорить нужно.
– Славка, – он шмыгнул носом.
– Держи, – я отпустила один капюшон, достала из сумки пачку влажных салфеток.
Протянула несколько штук и второму:
– Вытрись тоже. Извазюкались все, как черти. Кровь чья?
– Моя, – признался второй, имени которого я не знала. – У меня всегда от напряжения кровь носом идет.
– Понятно. За что дрались-то?
– За дело, – буркнули из толпы.
Драчуны насупились, уходя в глухую несознанку. Из последних «зрительских рядов» раздался писк самого «слабого звена», шкета лет пяти.
– У Акима шерсть на руках растет, рыжая, – пацаненка распирало запретной тайной. – За ним лисица придет, уведет в свою нору.
Я еле успела перехватить метнувшегося к Славке Сапеге противника.
– Стоп, сказала! – крикнула грозно. – Да что вы всякой ерунде…
– Никакая не ерунда, – пропищал торжествующе малыш, которого я в толпе даже разглядеть не могла. – Все знают, если рыжая шерсть растет, значит, лисицины дети.
Я только сейчас обратила внимание на то, что Аким и в самом деле рыженький, солнечный. Ресницы белые, челка, выбившаяся из-под капюшона, темно-огненная.
– Ерунда, – нашлась. – Если у кого-то серые глаза, не значит же, что за ним серый волк придет, так ведь?
Стайка загудела, переваривая новые вводные.
– А если карие, то разве медвежьи дети? – закрепила я успех. – В таком случае, вы все здесь – кандидаты на зоопарк.
***
Дом Сапегиных – с плоской черепичной крышей, одноэтажный и серый находился на другом конце Лисьих Омутов. Во дворе на небольшом клочке пожухлой травы валялся подростковый велосипед, кажется, еще прошлого века.
– Твой? – показала я Славику.
Он неловко кивнул. Словно стыдился древности двухколесного друга.
– Уникальная вещь, – успокоила я его. – Сейчас таких ни у кого нет. Только у тебя.
– Это дедушкин, – сказал мальчишка. – Если за вещью хорошо ухаживать, она прослужит долго.
В его голосе звучала солидная основательность. Даже не верилось, что это он сейчас валялся на земле, пинался, плевался и пытался задушить обидчика.
Мы поднялись на крыльцо, Славка, забежавший вперед меня, распахнул дверь и громко крикнул:
– Пап, тут к тебе гости!
На пороге возник невысокий мужчина с начинавшим округляться животом, современной стрижкой с выбритым затылком и мешками под глазами. Он был в коричневом кардигане крупной вязки и мягких спортивных штанах.
– Вы Тимофей Сапегин? – спросила я.
Он настороженно кивнул. Глаза его наполнились таким отчаяньем, что тут же захотелось ободрить, но мне помешали.
– Эта тетя – полицейская, – так же громко произнес Славик, что Тимофея совсем не успокоило.
– Мы можем поговорить? Это про Машу…
Казалось, он вот-вот прищурится и соврет: «А кто это такая?». Но Тимофей кивнул и показал рукой вглубь прихожей.
Гостиная Сапегиных была типичная, наверное, для всех деревенских домов: кружевные занавески, разноцветные подушки на пестром покрывале дивана, комод с глиняными горшочками.
На диване напротив включенного телевизора сидела грузноватая, хотя еще совсем не старая женщина с завитыми крупными каштановыми кудрями. На экране мелькали кадры какого-то фильма.
– Наташ, – обратился к ней Тимофей. – Это полиция.
Она встрепенулась, сразу в упор уставилась на Славку, мельтешившего за отцом, но, увидев, что он жив и относительно здоров, успокоилась.
– Она про Машу, – добавил Тимофей.
Голос его натянулся между ними трепещущей ниткой, но он не подошел к жене. Я заметила, как в карманах вязаной кофты сжались кулаки.
– Опять, – вздохнула Наташа. – Сколько лет прошло. А в чем собственно дело?
– Просто поговорить, – мне вовсе не нравилась эта напряженная обстановка, так как я собиралась поговорить с Тимофеем просто по душам.
Он щелкнул пультом, и в комнате воцарилась внезапная тишина.
– А кто такая Маша? – вылез Славка вперед, и я подумала, что дети в Лисьих омутах очень раскрепощенные и сообразительные.
Сразу схватывают суть вопроса.
– Папина знакомая, – быстро сказала Наташа. – Подруга детства.
Вот как значит…
– Пойди, погуляй, – Тимофей строго посмотрел на Славку.
– Да я ведь только что…
Кажется, повторялась история, как в доме художницы Клары.
– И я полицейскую привел! – совсем уже возмущенно выкрикнул мальчишка. – Только у нее даже пистолета нет. А если настоящие преступники?!
– Я – инспектор по детскому счастью, – наконец-то поправила.
– А, – с каким-то даже облегчением выдохнула Наташа. – Так это вы Клариного Саньку привезли?
– Привезла, – кивнула.
– Он хороший мальчишка, – сказала Наташа. – Только очень впечатлительный. И любопытный.
Она с выражением посмотрела на сына.
– А че я? Я-то не сбегаю, – прозвучало даже с каким-то сожалением.
– Простите, – сказала я, глядя прямо в глаза Тимофею Сапегину. – Я вас очень прошу, можем мы поговорить? Наедине? Это недолго, у меня совсем мало времени.
– Нам выйти что ли? – в голосе Наташи послышались грозные ноты.
– Нет, нет, Натася, мы так сами выйдем. Правда?
Он умоляюще посмотрел на меня.
– Да, конечно.
Провожаемые недобрым взглядом, мы вышли во двор, сели на низенькую лавочку у крыльца.
– Почему вы опять спрашиваете про Машу? – Тимофей взял разу быка за рога.
– Просто…
Если честно, я не знала точно, зачем искала Тимофея Сапегина. Думала, что вот увижу его и сразу пойму, о чем говорить. А оказалось – нет.
– Просто недавно исчезла женщина, которая жила по паспорту Марии.
Я решила сказать правду. А когда произнесла это, в который раз почувствовала, как все запутано. Здесь тоже ужасно запутано. И все из-за Марыси. Или… Как ее там на самом деле?
– Это как же? – Удивленно вскинулся Тимофей.
Ясен пень, он тоже ничего не понял.
– Одна женщина жила по паспорту Марии, а когда она пропала, то это и обнаружилось.
– Странно, – Тимофей заерзал.
– Ну да – вздохнула я. – Честно говоря, в деле у меня есть личный интерес, поэтому хотела вас попросить рассказать что-то, о чем вы, может, забыли выложить полиции.
– Так не было никакой полиции, – вздохнул Тимофей. – Маша позвонила, сказала, что приедет, но так и не приехала. Через год где-то заявилась ее младшая сестра и сообщила, что Маша тогда точно ушла из дома. А полиции не было. Я так понимаю, ее родственники не подавали в розыск, думали: побегает и вернется, не хотели в дело впутывать посторонних. Ей скоро должно было восемнадцать исполниться.
– Вы в театре познакомились?
Он вдруг просиял тихой мечтательной улыбкой, которая сильно выделялась на фоне этого мрачного осеннего дня. Нездешняя улыбка – трепетная бабочка, случайно залетевшая из мира огромных светлых залов под сверкающими всеми гранями люстрами, бархатных сидений, внушительных кистей на занавеси.
– Да, там. Я впервые тогда в театре… Это было… Волшебно, как в сказке. Хотя я бы тогда никому и ни за что в этом не признался. Знаете, мальчишки, когда до глубины души чем-то задеты, нарочно ведут себя грубо? Вот и я в тот день… Переборщил. Ои переизбытка восторга начал задираться в буфете, толкаться, случайно облил незнакомую девочку кока-колой.
– Машу? – догадалась я.
Он вдруг погасил мечтательную улыбку, словно прихлопнул бабочку:
– Машу. Я вытворял все это, лишь бы снизить незнакомое чувство восторга в душе. Просто нельзя было жить в нем, я знал глубинным инстинктом. Потому что все равно придется возвращаться в Лисьи омуты… Нет, вы не думайте…
Тимофей вдруг стал невероятно многоречив. Теперь казалось, прорвавшийся водопад слов невозможно остановить. Наверное, я что-то задела в его душе. Ненароком толкнула какую-то несущую балку, обрушила всю конструкцию многолетней защиты.
– Я люблю нашу деревню, правда. И никогда никуда не собирался переезжать отсюда. Хотя та же Маша…
Он прикусил язык.
– Что – Маша? – насторожилась, ухватив суть, я. – Она не хотела здесь жить?
– Ну… Она часто говорила, хорошо бы уехать вдвоем туда, где нас никто не знает. Наверное, книжек начиталась. Она и в самом деле удивительно много читала. В основном, какие-то романтические женские романы. Уговаривала в столицу махнуть, расписывала рестораны, и то, что на улице можно запросто встретить любую знаменитость. Она хотела артисткой быть, Маша. А что артистке делать в Лисьих омутах?
– В Лисьих омутах… – я вспомнила легенду о лисе. – Артисток своих хватает.
– Да нет у нас никаких артисток, вы что? – конечно, Тимофей Сапегин не умел читать мысли, и совершенно не понял.
– Да это я так, о своем, – призналась. – Но почему Маша поехала к вам, когда с мамой поссорилась? Она уже раньше бывала тут?
– В том-то и дело, что нет, – покачал головой Сапегин. – Я все время к ней в Яругу сам приезжал. И в тот день ругал, что она поздно позвонила, я не успевал к электричке. Боялся, Маша заблудится. Там, тропинка, конечно, натоптана, но все же – какой-никакой, да лес кругом, а уже темно было. Меня еще подвыпивший крепко батя задержал, чего-то решил именно в этот вечер докопаться. Я еле от него выкрутился, а когда до станции добежал, электричка давно ушла.
– Маша вам не сразу из города позвонила? – удивилась я.
– Нет, – Тимофей покрутил головой. – Я же говорю, она позвонила минут за пять до остановки.
– Странно, – пробормотала я. – Такое ощущение, что Маша до последнего не решила, куда ей ехать.
– Я и подумал, что она надо мной посмеялась, – кивнул Сапегин. – А больше я ничего сказать не могу. Ну, была Маша такая… Любила новое, необычное. О неземной любви, наверное, мечтала, как все девчонки. Об огнях большого города. А я, если честно, еще тогда понимал: если на судьбе написано, от того не уйдешь. И лучше любить то, что у тебя есть, пока и этого не лишился. Я думаю, она, эта судьба, и Машку бы со временем обломала. А, скорее всего, и обломала. За десять-то лет… Только я все ее сестре рассказал…
– Это я знаю, – вздохнула я. – Мы беседовали с Лидой. Просто… Может, есть еще? То, что вы никому не говорили?
Вопрос был дурацкий, и Сапегин посмотрел на меня с удивлением. И в самом деле, с чего бы ему открывать мне, первой встречной, то, что он никому не говорил? И в то же время я почувствовала отзвук неуверенности: горький, с кислинкой. Как кофе, который я часа три назад пила у художницы Клары.
Сапегин что-то скрывал. Нет, не какую-то великую тайну. Ничего особо наказуемого. Скорее, что-то неудобное, может, не совсем неприличное, но в рамках закона.
– Вы говорили с Машей после того, как она не приехала к вам? – осенило меня.
Он отчаянно замотал головой:
– Нет, нет! Вы что, я бы никогда такое не скрыл от ее родственников. Я решил, что она бросила, понимаете… гордость… гордость все же есть. Я не звонил ей, чего напрашиваться, когда и так ясно? И она не звонила. Если бы иначе, то… Что ж, я не понимаю, что ли?
– Но вы же тогда совсем юный были, может, испугались?
Он опять молча, но отчаянно завертел головой. Наверное, клял себя за то, что погрузился в приятные юношеские воспоминания и непозволительно расслабился.
– Тимофей! – строго сказала я. – Если не перестанете юлить, я устрою следствие по факту пропажи вашей близкой знакомой, Марии Николаевой. И вам придется рассказать, как мог ее паспорт оказаться у чужого человека.
– Да я ж…
– Вы можете вполне быть сообщником. Дело-то приняло новый оборот, в связи с открывшимися обстоятельствами.
Глаза его заметались, во взгляде как кадры из фильма на перемотке замелькали признаки внутренней борьбы.
– Ладно, – сказал он, наконец. – Только я и в самом деле, никакого отношения к ее пропаже не имею.
Он вдруг встал и быстрыми шагами направился к кирпичному гаражу, стоящему чуть вглубь двора. И пропал.
А я открыла рот и от неожиданности даже не успела отреагировать.
Сидела на завалинке с наверняка глупым видом довольно долго. Ну, так мне показалось, что долго, потому как в голове вертелись мысли, типа: этот Тимофей наверняка ушел огородами, теперь я его не смогу догнать, хотя бы потому, что он прекрасно знает местность, в которой родился, а я тут впервые, и без навигатора и километра не проеду – заблужусь. А еще и лес кругом…
Но так же внезапно появившийся с большим пакетом из «Магнита» Сапегин прервал мой поток мыслей.
– Вот, – он вытряхнул мне на колени небольшой голубой рюкзачок.
Старенький, потертый на сгибах, с разъехавшейся на кармашке молнией.
– Это… – я подняла на Сапегина глаза.
– Рюкзак Маши, – он чуть задыхался, но не от того, что быстро шел, а, скорее, от волнения. – Я нашел его… Там… Утром вернулся на остановку, чтобы у водителя про Машу спросить. Он лежал в стороне от тропинки. Пустой.
– Вы уверены, что это – Машин?
Сапегин кивнул. Он осторожно, двумя пальцами подхватил рюкзачок за лямку и перевернул. С другой стороны на перемычке болталась смешная маленькая собачка-брелок с отбитым ухом.
– Эту висюльку… Я ей подарил. Маше.
С одной стороны, таких брелоков и собачек десять лет назад вокруг было видимо-невидимо. А с другой…
Не могло быть случайностью, что он оказался там, где должна была пройти Маша.
– Тимофей! – я охнула. – Почему вы…
– Сначала… Растерялся что ли. Это и в самом деле могло быть совпадение. Ну, потерял кто-то рюкзак или выбросил: он же старый. Маша-то сказала, что едет с чемоданом, а чемодана никакого там не было. Может, она свой рюкзак дома оставила? В общем, сначала какие-то разные мысли меня совсем запутали. А потом поздно стало…
– Так у вас он и провалялся все десять лет?
Он кивнул:
– И ладони жег, и выбросить рука не поднималась.
– И вы ничего Лиде не сказали?
Он покачал головой.
– Заберите его, Бога ради… Сил моих уже нет. И не виноват ни в чем, а все время живу будто под следствием.
– Под следствием… – задумчиво сказала я. —Вот что, Тимофей. Вы сможете показать место, где нашли рюкзак?
– Точно не помню. Только приблизительно. А вы что думаете сейчас там найти?
– Я – ничего. Этим будут заниматься специально обученные люди. Я же говорила, что всего лишь младший инспектор по делам детского счастья. А здесь…
– Так все-таки, думаете, Машу в нашем лесу убили? – Сапегин нервно сглотнул.
– Рюкзак я заберу.
Он развернулся и побрел опять куда-то вглубь двора. Плечи Сапегина были сгорблены. Если он надеялся, что, избавившись от Машиного рюкзачка, сбросит моральный груз, то очень ошибся.
– До свидания, – крикнула я приоткрытую дверь и уже подходила к калитке, когда за спиной раздалось негромкое:
– Подождите!
Я обернулась. Натася стояла на крыльце, кутаясь в большой пуховый платок, который, наверное, схватила на бегу.
– Извините, – вдруг произнесла она. – Я хочу извиниться.
Взгляд ее был виноватым.
– Это старая история, и Тимоша так переживал тогда… Поэтому нагрубила. Я испугалась, что все начинается снова.
– Понимаю, – кивнула я.
Это было правдой.
– Может, останетесь на ужин? – спросила жена Сапегина.
Сейчас она казалась очень милой и доброжелательной, я подумала: может, ему и повезло, что Маша Николаева так и не доехала тогда. Иногда в голову лезут совершенно чужие, просто жуткие мысли. И ничего с ними не поделать, только ужаснуться.
– Спасибо, – я помотала головой. – Мне еще нужно заехать в одно место, раз я здесь.
Я глубоко вдохнула влажный и свежий воздух. День этот оказался на удивление теплым и мягким, но он уже пах далеким снегом. Мое любимое время.