Заградительные ленты с дома никто не снял: кому это было нужно? Грязные и выцветшие, они кое-где порвались и теперь болтались красно-белыми замызганными языками на ветру. Можно было предположить, что преступные элементы пытались все-таки ограбить пустующее здание, но издалека оно казалось на удивление нетронутым.
Даже как-то чересчур.
Обычно аккуратно подстриженные кусты-шары сейчас превратились просто в лохматый бурьян. Стараясь не задевать распростертые ветки с клочьями листвы в паутине, я направилась к дому по гравийной дорожке. Прорвавшийся сквозь тяжелые тучи солнечный луч скользнул по аккуратному балкончику на втором этаже, заиграл серебром на ажурных перилах. Но сейчас эта безмятежная легкость казалась мне совсем неуместной.
Я бросила взгляд на фигурную скамейку на самом краю обрыва над небольшим озером и вздрогнула. Ее пыльная поверхность была усыпаны крупными брызгами крови. В следующую же секунду поняла, что это просто ягоды калины с высокого кустарника, протянувшего свои ветви над ней. Любимая когда-то скамейка, на которой я провела столько прекрасных вечеров, мечтательно глядя в закат, пламенеющий в глади озера.
Никогда больше и близко не подойду к ней.
Почти на цыпочках, словно боясь потревожить саму смерть, что, казалось, теперь навсегда поселилась в этом месте, распугав даже случайных грабителей, я пробралась к дому по заросшей дорожке. Вздрагивая от треска сухих веток под ногами.
Сразу после случившегося Вероника прислала кого-то из клинингового агентства, они убрали все следы трагедии очень добросовестно. Но сейчас, спустя время после их визита, повсюду ощущался привкус нежилого дома, в котором давно никто не появлялся.
Узнав меня, покинутый дом торопливо питался звуками и движениями, усиливал их, наполнял себя посторонним смыслом. Книги и вещи, такие живые и отзывчивые при хозяевах теперь казались обессиленными, полумёртвыми, и не могли поддерживать дом в его неистовом желании выжить. Поэтому стены так цеплялись даже за дыхание появлявшихся тут людей.
И вместе с тем царило удивительное спокойствие. Печальное, полное воспоминаний и увядания, но чистое и высокое. Несмотря на случившееся, я чувствовала тепло. Я питала его, он питал меня, все правильно, взаимно и справедливо.
Это все же был мой замок. Со своими башнями и роскошными обедами, милыми тайнами и юношескими воспоминаниями, знакомыми привидениями и уютными скелетами в шкафах. Пока в него не вторгся рыжий лживый дракон. Могла ли я винить свой замок, что он не выдержал осады? Ведь я сама оставила его. Так кто кого предал?
Удивительно, что Марыся с Филом ничего тут не переделали за эти десять лет. Никакого ремонта, вся мебель стояла там же, где и десять лет назад. Только какие-то мелочи напоминали, что время все-таки прошло. В просторной гостиной на столе осталась недопитая чашка чая, а со спинки кресла небрежно свесилась мягкая рыжая шаль, словно лисий хвост. В чашке в самом центре коричневой пленки застыла дохлая подсыхающая муха. Сквозь окна просачивалось приглушенное пыльными разводами солнце.
Умиротворение умирания, вот на что это все было похоже. Дом, в котором жили, любили, радовались и огорчались, теперь медленно, но благородно шел к своему концу.
Тем не менее, в торжественность достойного умирания диссонансом вплетались какие-то тревожные нотки. Тут кто-то появлялся. И не так давно, уже после клининга. Объяснить это ощущение я не могла, не было никаких весомых доказательств, но чувствовалось: кто-то ходил по дому не меньше чем несколько дней назад. Не бомжи, не грабители. Кто-то знающий и любящий этот дом. Тот, кто смог пройти, не потревожив его покой, искусно лавируя между оставленных год назад вещей.
– Кристя? Марыся? – неуверенно позвала я.
Так тихо, что вряд ли кто-то, даже если и скрывался в одной из комнат, мог услышать. Все-таки я подождала несколько секунд, вслушиваясь в пронзительную тишину. А потом прошептала:
– Феликс?
Какая-то ошалелая птица вдруг дребезжащее вскрикнула за окном, и я вздрогнула. А, может, не и не совсем птица, а неупокоенная душа Феликса отозвалась таким образом. Если ему и в самом деле «помогли умереть», наверняка призрак жаждет справедливости.
Если бы у меня нервы были пожиже, непременно бы завизжала и бросилась наутек. Но я только повернула ручку на окне поплотнее, чтобы уж наверняка не раскрылось. Прошла к креслу, опустилась в него.
Сколько просидела так? Неизвестно. Время в таком состоянии теряет свое значение. Когда очнулась, тень вечернего солнца уже протянулась по сухой траве, пробившей гравийную дорожку. И из транса меня явно вывел какой-то подозрительный звук. И это был не отдаленный скрип качелей над прудом, не шуршание ветерка в опавших листьях. Звук выбивался из тех, которые убаюкивали мой разум, пока я сидела здесь.
Я открыла глаза, с удивлением понимая, что прошло наверняка гораздо больше времени, чем показалось сначала. В доме заметно похолодало, заворочалась ленивая мысль: нужно разжечь камин. Ехать в город уже поздно. Переночую тут.
Странно, но мне этого даже хотелось.
Мягкий ковер. Книжный шкаф со старыми книгами, библиотека, собранная дедом Феликса. Кажется, кроме него, ей никто больше так и не воспользовался. Грязно-серый, уже почти непроницаемый свет дождливых сумерек сквозь задернутые шторы.
И скрип, доносящийся со двора. Это не был ветер. Я просто чувствовала животным глубинным знанием – через двор пробирается кто-то живой, стараясь оставаться незамеченным.
Я накинула куртку, приоткрыла дверь, пропуская вечерний холод в старую дачу. Вышла на крыльцо, вслушиваясь в ставшее опасным пространство. Непонятный звук, напоминающий шорох, повторился. Он шел со стороны хозяйственных построек и усиливался, переходя в тревожное ворчание.
Машинально схватила фонарь, который всегда, сколько себя помню, лежал на полке со всякой бытовой мелочью. На мое счастье, на этой даче все оставалось так же, как и десять лет назад, и фонарь даже все еще работал.
Сгустившуюся темноту прорезал бледный луч.
– Эй, вы там,– громко сказала я. – выходите.
Неужели во дворе вошкался мой таинственный преследователь?
Через секунду добавила:
– Или уходите, чтобы я вас больше никогда не видела.
Скорее всего, там орудует какой-то некрупный зверь. Тырит припасы. В мою бытность, в сарае хранились мешки с зерном, сахаром и еще кучей всяких полезных вещей.
Я, собравшись с духом, спустилась с крыльца и направилась к завалюшке, из которой доносился царапающий шум. Приблизившись, различила звуки более отчетливо – это был скрип досок и сосредоточенное шуршание.
А потом что-то взвизгнуло, вскрикнуло, темная тень метнулась мне под ноги, едва не заставив выронить фонарик, и скрылась во мраке.
– Черт! – одновременно вскрикнула я и кто-то еще.
Я даже не знаю, что было раньше – этот мужской крик, слившийся с моим воплем, или силуэт, словно материализовавшийся из темноты возле сарая.
От неожиданности резанула по лицу мужчины фонариком, он зажмурился от резкого света, а я краем сознания отметила, что где-то его уже видела.
И сейчас – десять лет спустя и в темноте, – я узнала этот профиль.
– Мартын, – тут же выдохнула растерянно. – Мартын Лисогон?
Его камуфляжный бушлат был заляпан земляными разводами, а в светлых кудрях застыли клочья листьев и какой-то мелкий мусор. А еще он, кажется, за эти десять лет совершенно не изменился.
– Что ты тут делаешь? – со злостью выдохнула я, так как этот молодец меня напугал.
– Ты узнала? – он усмехнулся. – А значит, знаешь – что.
Мартын говорил в нос, в его низком голосе появилась противная гнусавость. Он вытащил из кармана пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся. Красный огонек задрожал в темноте.
Я скорчила недовольную физиономию, когда вонючий дым достиг лица.
– Самое тяжелое в засаде, долго не курить, – пояснил он, не собираясь извиняться.
– Ненавижу этот запах, – слегка расслабилась и прищурила глаза. – Так какого черта ты шаришься во дворе моего дома?
– Разве он теперь твой?
– Вообще-то юридически дом мой. Если ты не объяснишься, я вызову полицию. В СВОЙ дом.
– Скажу, что заблудился, – Мартын выпустил изо рта тонкую струйку дыма.
Только сейчас я заметила, припухшие глаза и нездоровый румянец на его щеках.
– Ты болен?
– Ерунда, – Мартын небрежно махнул рукой. – Простыл. Охота, знаешь ли, дело такое…
– Охотишься?
– Почти поймал лису.
Он хмыкнул, увидев, как мои брови удивленно поползли вверх.
– Я же охотник, это вполне естественно – сторожить лису.
– С чего бы именно здесь? На моей даче?
– Прекрасное заброшенное место для того, что бы залечь и зализать раны. Кстати, ты ее спугнула.
– Слушай, – невпопад спросила я. – А тебя и в самом деле зовут Мартыном?
Он вдруг рассмеялся, а потом резко задохнулся и закашлялся. В груди у него что-то клокотало. Кашель бурлил, а на глазах показались слезы.
– Эй, – я покачала головой. – Ты совсем болен. Какая тебе лисица? Какая охота? Давай-ка, иди в дом. Там, по крайней мере, должен быть горячий чай. А вообще – много чего должно быть.
– А ты не боишься? – Мартын ехидно прищурился.
Я пожала плечами:
– Если ты серийный маньяк, никто не помешает сейчас сделать черное дело и без моего приглашения. Мы оба прекрасно знаем, что вокруг – ни души, а я пусть и лейтенант, но всего лишь женщина. В доме хотя бы тепло. На случай, если ты маньяк сексуальный. Впрочем, ты и на ногах-то еле стоишь…
Он рассмеялся. И напряжение вдруг куда-то исчезло. Грядущая ночь уже не казалась такой долгой и беспросветной.
В этом доме и в самом деле можно было прожить несколько месяцев, никуда не выезжая. Через полчаса в камине потрескивали дрова, Мартын, вытянув длинные крепкие ноги, развалился в кресле, не отрывая взгляда от огня, лижущего поленья. С ним почему-то и в самом деле стало уютно и безопасно.
Он оглядывался, и я словно впервые его глазами видела окружающую обстановку: широкая лестница на второй этаж, высокий потолок, пересеченный арками. Деревянные панели на стенах большой гостиной, справа от нее находилась кухня. Коридорчик слева вел в гостевую комнату, в которой на моей памяти никто никогда не гостил.
Я достала из сумки печенье, которое захватила с собой, но забыла оставить Саньке Ринтаро, нашла в шкафчике загустевший мед и банку клубничного джема. Можно было вернуться в сарай, где с незапамятных времен хранились припасы на все случаи жизни, но я решила, что попить чаю этого хватить. Вообще не хотелось выходить из дома, разгулявшийся ветер тоскливо перекатывался по крыше.
Я поставила на стол мисочку с медом, протерла от пыли чашки, разлила заварку, добавила кипяток. Высыпала в вазочку миндальное печенье.
– Так ответь на мой вопрос…
– На какой из твоих вопросов?
– Мартын – это и в самом деле твое настоящее имя?
Он с шумом хлебнул кипяток. Даже не подул, как сделали бы все нормальные люди. Ну, я, например, точно бы подула, а этот человек просто втягивал горячую воду, как если бы был факиром, заклинателем, глотающим огонь.
– Нет, – наконец-то ответил он. – Это прозвище. Мартын Лисогон – по славянскому календарю 27 апреля – Мартынов день. Еще его вороньим называют. А церковники чтут память святителя Мартина I, папы Римского.
– И чем он выделяется из других дней?
– Задабриванием ворон. Крестьяне варили кашу и относили в поле, чтобы птицы, проникшись их дружелюбием, сторожили урожай.
– А причем здесь лисы?
– Они в этот день бросают старые норы и начинают рыть новые. Слепнут и глохнут, поэтому их легко поймать.
– Как все сложно, – вздохнула я. – А звать-то тебя на самом деле как?
– Так и зови, – кажется, он немного даже рассердился. – Мартын Лисогон, как все. Кстати, напомню, ты у меня в долгу.
– Чего это?
– Второй раз из-под носа лисицу увела. Первую нашу встречу помнишь?
– Ты про Марысю? Да ладно. Я уже поплатилась. Эта лисица тогда забрала моего мужа.
Мартын удовлетворенно кивнул:
– Правильно, они всегда так делают.
– А если б я не помешала тогда? Ты бы… что ее… убил?
– Хвост, – вдруг почти выплюнул Мартын.
Подождала секунду, но он не продолжал. Тогда я переспросила:
– Чего – хвост?
– Лисице нужно отрубить хвост. Убивать совсем не нужно. Иногда достаточно просто прищемить.
Я задумалась, пытаясь представить, где бы у Марыси мог бы быть хвост.
– Ты серьезно?
Мартын отставил чашку, оперся подбородком на сложенные руки, словно голова его налилась невозможной тяжестью, и он уже не мог ее удерживать в обычном состоянии.
– Разве я похож на шутника?
– Ты бредишь, – сказала я, перегнувшись через стол и касаясь ладонью его лба. – У тебя жар.
Лоб и в самом деле был ужасно горячим. Просто раскаленным. Мартын дернулся, словно это моя ладонь обожгла его, а не сам он пылал.
– Знаешь, – не сказать, что я сама была от идеи в восторге, но ничего другого в данный момент моя совесть сделать не позволила. – Постелю тебе в гостевой комнате. И поищу сейчас, тут точно должна быть аптечка.
– Не надо!
Охотник, наверное, собирался сопротивляться. Может, в иное время он бы гордо встал и ушел. Мартын явно был из тех мужчин, которые органически не переносят сочувствия. Уж я-то знаю, их вокруг меня всегда было порядочное количество. Жалость их оскорбляет, таких загадочных и брутальных. Подобного вида мужчины не прощают того, кто заметил их слабости. Меня, то есть. Но это будет потом. Сейчас он еле держался на ногах.
По крайней мере, когда я через несколько минут вернулась с бластером парацетамола, он все еще сидел в кресле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Камуфляжный бушлат, заляпанный коричневой грязью, валялся на полу нереспектабельной кучей. Колючий свитер неопределенного серо-бурого цвета вздулся в районе бицепсов, а светлая челка на лбу сбилась в комок. Между слипшимися прядями блестели крупные капли пота.
В пальцах у Мартына крошилась надкушенная печенюшка.
– Постель готова, – осторожно тронула его за плечо. – Можешь пойти и лечь.
Он открыл глаза. В них горел нехороший, слишком уж яркий и в то же время мутный свет. Как фары машины в грязном осеннем тумане. Горячка.
– Ты знаешь про лисий огонь? – спросил он.
Я помотала головой.
– Я уже заметила, что ты ни о чем, кроме как о лисах, беседу вести не умеешь. Но сейчас, будь добр, выпей парацетамол и ложись спать. Утро вечера мудренее. И мне… У меня тоже, знаешь ли был довольно тяжелый день. Я устала, Мартын Лисогон.
– Он притягивает душевное зерно, – охотник на лисиц, казалось, меня совсем не слышал. – Лисы лакомятся этим зерном. Оно им как валерианка котам или доза для наркомана. Дуреют. Знаешь, а ведь никакой алкоголь их не берет, а от душевных зерен, прямо хмелеют не по-детски. Я пробовал однажды споить одну… лисичку вермутом, ничего не вышло. Только сам надрался, как скотина, а ей – хоть бы хны. Все выжрала, хвостом вильнула, и – была такова. Валера, берегись лисьего огня.
– Поберегусь, – пообещала я, пытаясь засунуть ему в рот таблетку.
Приходилось беречь пальцы, я все время боялась, что друг неизвестного мне Валеры их откусит.
То, что я вовсе не Валера, уточнять не стала. Мартын явно бредил.
– Дурак, не дай ей добраться до своего зерна, – вода из стакана выплеснулась на ворот жесткого свитера, но кажется, какая-то часть парацетамола попала по назначению.
– Не дам, не дам, – пообещала я, пытаясь сдвинуть мужественную тушку Мартына.
Он оказался безумно тяжелым. Приподнять-то я его приподняла, а когда он осел на меня всем безвольным телом, тут и охнула.
– Валера, слушай, главное: только она хвост начнет распускать, начинается самое опасное…
– Заткнись, а? – попросила я. – Давай-ка, перебирай ногами. Вот так, потихоньку…
Удивительно, но Лисогон вдруг и в самом деле заткнулся. И даже принялся помогать мне, шаркая, переставлял тяжелые ноги.
Несколько шагов до гостевой показались вечностью. Я удовлетворенно вздохнула, когда наконец смогла сгрузить Мартына на кровать. Пружины скрипнули под тяжестью его тела.
– Валера, ты…
Свитер намок от пота, это было хорошо: значит, лихорадка нашла выход из его горячего тела. Я, преодолевая вялое сопротивление, стащила колючую влажную «броню». Под свитером оказалась клетчатая красно черная рубашка. От нее пахло дымом и почему-то дегтем.
– Валера, ты зачем… Жарко…
Мартын рванул застежку на груди, пуговицы посыпались на одеяло.
– Вот что, дружок, – строго сказала я Лисогону. – Раздевать тебя я дальше не буду. Если хочешь, давай сам. А лучше – спи. Утро, как говорится…
– Валера, ты прав, – согласился Мартын и тут же засопел.
Я поднялась на второй этаж в детскую. С удовольствием завалилась на Кристину кровать. Она была полуторная, для подростка, но сама мысль о том, чтобы ночевать в спальне Феликса и Марыси, казалось совершенно дикой.
Наверное, уже под утро, в самое густое сном время меня разбудили звуки из гостевой. Мартын громко с кем-то спорил.
– Хвост… Прищеми ей хвост… Я поймал… Не уходи!
Первая мысль спросонья промелькнула: «Он все-таки поймал лисицу на моей даче». Но сразу же вспомнила, что загадочный охотник на лисиц болен и бредит.
Я накинула халат и босиком прошлепала к гостевой. Прогревался дом, благодаря умелым рукам деда Феликса, прекрасно, за ночь утеплился так, что хоть голышом ходи. Любая снегурочка тут же бы растаяла, наверное, и ледяная душа Мартына, не выдержав обильного тепла, расслабилась и потекла веселыми ручейками.
По себе знаю: когда много дел, держишься огурцом, но стоит оказаться в безопасном месте – болячки тут как тут.
Наконец Мартын задышал ровно, хоть еще немного свистяще. Я послушала, как клокочет простуда в его дыхании, поняла, что спать уже совсем не хочется.
Вышла из дома на крыльцо.
И увидела звезды. Те самые, крупные, жирные и очень яркие, каких никогда не бывает в городе. Казалось, на небе не осталось ни единого темного пятна – все усыпали блестящие россыпи. Красивые, но чужие. Не те, тягучие и черные как горячая смола, которые не оставляли меня.
Я подумала о том, что будет, когда движение разбегающихся звезд полностью остановится, а затем они начнут собираться обратно. Все быстрее и быстрее. Где-то я прочитала, что в конце света ночное небо будет гореть мириадами звезд. Темнота исчезнет. Только ярчайший, все выжигающий свет. Жаль, что этой красоты никто из людей не сможет оценить…
Утром трава блестела серебром и хрустела под ногами. Словно эти звезды упали и, разбившись, рассыпались по земле мелкой острой крошкой. По осколкам звезд и ушел Мартын Лисогон, так как, проснувшись и заглянув в гостевую комнату, я его не обнаружила.
Не сказать, чтобы сильно расстроилась. Наверное, в глубине души даже обрадовалась.
Я убрала со стола, помыла посуду и сунула в корзину грязное белье. Тщательно проверила остатки дров в камине, плотно закрыла окна, задернула шторы. Уходя, оглянулась. Дом печально провожал меня. Без надежды, с пониманием.
– Не грусти, может, еще и увидимся.
Я и в самом деле не знала, когда вернусь сюда, и не хотела ему врать.
Чувства были противоречивые и неприятные. С одной стороны, мне тяжело находиться в этом доме, а с другой, не оставляло ощущение: я его предаю. Дом не был виноват, в том, что в нем произошло.