Как только я выехала на шоссе, затренькал мобильный. Звонил Никита Кондратьев.
– Почему не отвечаешь? – голос сердитый.
– Я в полях. Была очень занята. Кстати, нашла семью бегунка. Все в порядке, я его вручила матери лично в руки.
– Когда сможешь подъехать в город?
– Через час. Что-то случилось?
– Обескровленный труп…
– Еще один? – ахнула я. – И выглядит как сердечный приступ?
– В том-то и дело, что не так, – сказал Кондратьев. – Картина совершенно иная. Нашли на кладбище. Мужчина лет сорока, он изрезан весь. Время смерти между полуночью и пяти утра. Истек кровью. Следов борьбы нет, но есть след от удара по голове чем-то тяжелым. Сначала вырубили, потом подвесили и порезали. Наверное, преступник был высоким, если брать во внимание, под каким углом нанесена рана. Более точно, если тебе нужно, скажу после экспертизы.
– Та-а-а-к, – протянула я тоном, не позволявшим заподозрить меня в наивности. – Ты ни с того ни с сего прямо вдруг по всей форме отчитался передо мной. В чем подвох?
– Но… Ладно… Аль, я звоню, потому что недалеко от трупа в кустах обнаружили перочинный ножик и дурацкую шапочку. Такую… знаешь… с ушами…
– С волчьими? – не знаю, почему я вдруг это сказала, только сердце ухнуло вниз.
– Вроде как да, я в них не очень разбираюсь, – ответил Никита. – С серыми, меховыми. Шапочка такая… детская, а ножик маленький и абсолютно чистый. И раны на теле… Не похожи, чтобы ковыряли маленьким ножом.
– Вот черт… Мальчишку нашли? – я скорее утверждала, чем спрашивала.
Может быть и девочка, но тут вообще: сто к одному. Только ОЧЕНЬ отмороженная девочка отправилась бы одна выяснять что-то ночью на кладбище. А в стаю волчиц не брали. Возраст у них не подошел. Вот годика через два разобьются, как и все порядочные волки на долгоиграющие пары (если мне не изменяет память, они – одни из самых верных зверей) и – прощай, стая!
– Затем и звоню… Найти-то не такая большая проблема, а вот, чтобы все рассказал…
– Я разберусь, есть кое-какие догадки. А ты где сейчас?
– Возвращаюсь в отделение, – вздохнул Кит. – Мне по трупаку еще отчет писать.
– А кто, установили?
– Личность-то? Еще нет, работаем. Он абсолютно голый, «выпитый» и, как понимаешь, без документов.
– Подожди, пока я вернусь…
Акелу я поймала у школьных ворот. Он издалека заметил меня, что-то быстро сказал паре мальчишек, выходивших вместе с ним и в ленивую развалочку подошел. Вся его поза выражала полное равнодушие и глобальное презрение к внешнему миру, но в глазах мелькнула радость от нашей встречи. А еще глубже – тревожный огонек.
– Труп на кладбище, – я взяла быка за рога. – На месте преступления – волчьи уши. Сначала заяц, теперь – человек. Акела, это совсем не шутки. Я знаю, что не ты, уверена, но кто-то…
– Черт! – он врезал кулаком по ограде, от звона металлических прутьев шумно взлетели птицы. На костяшках пальцев выступила кровь. Акела уставился на свой кулак с таким изумлением, будто впервые его видел.
– Значит…
– Ничего это не значит, – оборвал он. – Глупая случайность. Новенький… К стае прибился новый волчонок, нужно было устроить посвящение. Ничего лучше не придумали, как отправить его ночью на кладбище – принести с могилы кусок траурной ленты. Бабка Афони три дня назад… того…
– Соболезную Афоне, – машинально сказала я. – И что новенький?
– Откуда я знаю? Мы вечером сегодня должны были встретиться. В школе его не видел. Но раз уши оставил, значит, что-то случилось там… А труп…
Акела поднял на меня глаза, полные внезапного ужаса:
– Этот труп…
– Нет, нет, – успокоила я его. – Труп взрослого человека. Так что давай-ка всю базу данных по новенькому… Дело, сам понимаешь, запахло чем-то очень нехорошим…
Через полтора часа я ввела в кабинет Кондратьева растрепанного пацана, в стае получившего предварительное имя Реха.
– Игорь, ну как же так, – женщина с яркими припухшими глазами и в бежевой невзрачной куртке причитала всю дорогу и, честно говоря, немного меня утомила. То пыталась дать сыну подзатыльник, то принималась жалобно просить рассказать «Все-все». – Ну как же так, Игорь…
Бедолага, пока не пошедший посвящение, не мог называться волком, и Рехой тоже именоваться не заслужил. Так что просто Игорь хмуро оглядывал коридоры отделения, как бы прикидывая: подходящее ли это для него место. Я бы предпочитала поговорить с ним с глазу на глаз, как решала всякое мелкое хулиганство, но дело было слишком серьезным. А под протокол неудавшегося несовершеннолетнего волка можно допрашивать только в присутствие родителей.
Кит кивнул нашей невеселой компании:
– Проходите. Вы…
– Светлана Владимировна, – поняла женщина. – Колобковы мы.
– Значит, Игорь Колобков, – протянул Кит на редкость добродушно. Я как-то даже удивилась. – И что ты, мил человек, делал сегодня ночью на кладбище? Рассказывай с самого начала по порядку.
Тут растрепанный Игорь заметил свою шапку с ушами у Кондратьева на столе и задумчиво вперился взглядом в окно, словно раздумывая о побеге, а Светлана Владимировна умоляюще уставилась на меня.
– Ты поступил как самый настоящий волк, – сказала я, а все присутствующие, кроме Игоря, посмотрели так, будто человек на их глазах сходит с ума. – Если волк попадает в ловушку, он отгрызает себе лапу…
– Ал-л-я-я, – хотя в моем имени не было ни одного шипящего звука, Кондратьев умудрился его прошипеть. – Это уже слиш-ш-шком.
– Ты не сделал ничего плохого, когда забыл шапку и ножик. Считай, отгрыз себе лапу, – быстро закончила я. – А теперь нам очень интересно знать, что ты там увидел такого.
Игорь был расстроен и вызывающ одновременно:
– Ну, это же как бы шутка. Не взаправду, а чтобы показать, что я не лох какой-нибудь. Акела… пойти ночью на кладбище и принести кусок траурной ленты. Мы днем там были, он и могилу показал. Темно стало, я и пошел. Ножик вот взял, чтобы отрезать. Хотел ножницы, но Акела сказал, крипово, если будет нож.
Я почувствовала, как Светлана Владимировна с трудом сдержалась, чтобы не дать сыну подзатыльник.
– Ну что за идиот!
В кабинете нависла пауза. Игорь сосредоточенно крутил в руках угол края рубашки, торчащей из школьных темно-синих брюк, остальные выжидающе смотрели на него.
– И? – нетерпеливо произнес, наконец, Кит.
– А чего «и»? – Игорь не отрывал взгляда от своих пальцев, которыми ему удалось скрутить довольно причудливый узел на минимальном количестве ткани. – Ну, и пошел.
– Балбес! – всхлипнула Лера.
– Пошел и вышел… – кажется, у Кондратьева заканчивалось терпение. – Что на кладбище видел?
– Темно было, – Игорь состроил задумчивое выражение. – Увидел не очень четко высокого мужика. Там что-то висело на дереве… кажется человек… Похоже на человека, только совсем не двигалось, будто… мертвое. И тот мужик, высокий, подставил под висящего на дереве какое-то ведро. Ну, я честно говоря, застремался. А кто бы не очканул? И…
– И дунул оттуда со всех ног, обронив нож и потеряв шапку, – печально заключил Кит. – Ладно, посадите его под домашний арест. На месяц. Алена Николаевна будет проверять, да же?
Он со значением посмотрел на меня. Пришлось кивнуть.
Я пошла проводить Светлану Владимировну и сына, вернулась к Киту более окрыленная.
– Игорь вспомнил в коридоре, что «вампир» был в военной форме.
– До этого мальчишка говорил правду, – сказал Кит. – По крайней мере, преступник действовал именно так: подвесил жертву к дереву за ноги, пырнул чем-то острым в сонную артерию и слил кровь. Не знаю только, не показалась ли военная форма пацану со страха.
– Камуфляж может быть у кого угодно, – предположила я. – У охотников, рыбаков, просто туристов-любителей.
– Вот именно, – грустно сказал Кит и вздохнул.
Мы помолчали, каждый думал, наверное, о своем. Я так о том, что если это серийный убийца, он вполне мог такое проделать и с Феликсом. Где-то вне дома убить, слить кровь, а потом привезти на дачу. А то, что ран на теле не нашли… Вот это, конечно, смущает больше всего.
– Как ты думаешь, зачем ему понадобилась кровь? – спросила я, разрывая молчание. – Еще и столько много…
– Навряд ли это вампир, сразу пресеку твои подозрения, – Кондратьев вдруг ухмыльнулся. – На теле не обнаружено следов клыков.
– Интересные новости, – удивилась я. – Ты что, специально искал укусы?
– Да с тебя станется заподозрить…
– Только вот этого нам еще не хватало, – вздохнула я. – Голова и без того кругом. Лисьи омуты, этот Мартын Лисогон, потом Ника и Кристя…
– Какой Лисогон? И при чем тут Лисьи омуты?
Я рассказала все, что произошло, когда отвозила бегунка домой.
– То, что у Тимофея оказался этот рюкзак, еще ни о чем не говорит, – покачал головой Кит. – Но проверить стоит. По-дружбе попрошу ребят прочесать округу станции. А тебе еще раз говорю: будешь подбирать убогих и несчастных, чтобы привести в дом, я сам тебе голову скручу. Не дожидаясь, пока на самом деле встретишь маньяка.
Пропустила его реплику мимо ушей. Будто впервые Кондратьев грозится свернуть мне голову…
Мой мобильный взорвался оглушительным звонком.
– Черт, – сказала я, – подожди минуту.
Я не собиралась отвечать на звонок, но краем глаза все-таки уловила: он от Ники.
– Деточка, – обращение было непривычным, Ника редко так меня называла.
Черт, это так пугало. И голос слишком слабый.
– Кажется, пасьянс вот-вот сойдется…
– Ника, нет, нет… Да что…
– Я в больнице, – голос дрожал, казалось, силы, которые Ника собрала для этого разговора, уже иссякают. – Жива, да… Упала в ванной, голову проломила. Много крови потеряла, но в сознании. Решили пока в больнице оставить на случай сотряса.
– В какой? Я подъеду сейчас же.
– Нет, нет… Я не за… Там Кристя. В доме. Одна. Забери…
Ника отключилась.
– Кит, Ника в больнице…
– Вот черт…
– Да жива и в сознании. Упала в ванной, голову проломила. Я побежала, ладно?
– А…
Но я уже не слышала, что собирается ответить Кит.
В больнице к Нике меня не пустили. Сказали, что пока ничего не надо приносить, а нужно не беспокоить врачей и пациентов. А приходить завтра в приемное время. А еще – забрать девочку, которая уже несколько часов сидит в вестибюле.
– Высокая, с карими глазами? – охнула я. – Кристя! И давно сидит?
– Часов пять – точно, – подтвердил вышедший на мой шум санитар, устало потирая лоб под синей медицинской шапочкой. – А глаза какие, не знаю.
В вестибюле стоял тихий гул, народа было много, но Кристину я заметила сразу.
Она и в самом деле сидела на пластиковых гладких стульях, подогнув под себя ногу, носком второй что-то машинально чертила на светлых, ничего не выражающих квадратиках «под мрамор». Кристя была в домашних тапочках с заячьими ушами, один упал с ноги и валялся рядом со стулом.
Когда я подошла ближе, она никак не отреагировала. Не подняла взгляда от пола, на котором заячьи уши сосредоточенно вырисовывали невидимые послания.
– Милая, – сказала я, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно душевнее.
Но получилось фальшиво. Меня саму передернуло, и я убрала дурацкую улыбку со своего лица.
– Слушай, давай начистоту…
Ничего не изменилось. Только заячьи уши замедлились. Если бы я не знала точно, что к Железной Нике Кристя по крови никакого отношения не имеет, то непременно нашла бы схожесть.
– Слушай, – отчаянно повторила я. – Не будем притворяться. Нам обеим неприятна эта ситуация. Не знаю, за что ты так на меня сердишься, но поверь, мне тоже очень нелегко находиться в замкнутом пространстве с человеком, которому я настолько не симпатична…
«Не симпатична» и «сердишься», конечно, слабо выражали степень ненависти, которую Кристя выплескивала на меня в последние месяцы.
– Нет, – неожиданно спокойно сказала она.
Я ушам своим не поверила.
– Что?
Кристя смотрела на меня пугающе безмятежным взглядом. Ничего не выражающим. И это было хуже… Хуже того, когда ее взгляд обжигал ненавистью. Или даже как если бы она по-прежнему билась в истерике и кричала на меня… про кровавую луну.
Или черную.
Или черно кровавую…
Да, какая разница! Этот чистый как первый снег, пустой взгляд испугал намного сильнее.
– Все в порядке. У меня был шок, теперь я успокоилась,– Кристя явно за кем-то повторяла.
Я знала за кем. За детским психологом Таней Скороходовой, которую же сама и попросила поработать с девочкой.
– Нам придется какое-то время пожить вместе, – я присела рядом. – В смысле, поживу с тобой у Ники.
– У меня, кроме вас, никого теперь нет.
В голос пробилась неземная тоска, но Кристя взяла себя в руки.
– Раз так получилось, – она зябко пожала плечами, и я заметила, что девочка поехала, видимо, с Никой на «скорой» в чем была – тоненьком кашемировом джемпере и домашних фланелевых брючках с мультяшными фламинго.
От постоянно едущих туда-сюда входных панелей приемной тянуло сквозняком.
– Да ты замерзла, – я быстро сняла свою куртку, накинула на плечи Кристине. – Пойдем в машину. Ника в порядке, правда. О ней тут позаботятся. Просто поедем домой, поспим, а завтра утром вернемся сюда. Я обещаю. Нам же не нужно, чтобы Ника видела тебя такой уставшей и несчастной? Больному требуются радостные эмоции, понимаешь?
Девочка кивнула. Она не сделала ни единого жеста в попытке освободиться от куртки, которая пахла мной, и я сочла это хорошим знаком. В наших отношениях наметился явный прогресс, жаль, поводом послужили печальные события. Сейчас главное девочку согреть, накормить, успокоить и положить спать.
В рано наступившей темноте пошел дождь. Мы ехали молча под стук капель по стеклу и монотонный шум дворников. Эти звуки показались мне гнетущими, и я включила радио. Когда тишина вдруг прорезалась излишне жизнерадостным голосом, Кристина вздрогнула. Впервые за сегодняшний день я увидела эмоции на ее лице.Она недовольно дернула головой. Тут же волосы, связанные в хвост, упали, скрыли и ту половину лица, которую я могла до этого момента видеть.
Светло русые, тонкие волосы. Ничего общего с рыжими кудряшками Марыси. И уж тем более, конечно, с мягкими каштановыми локонами Фила.
– Тебе не нравится? – спросила я, убавляя громкость.
– Не нужно, – пробормотала она, отвернувшись к окну. – Больно в ушах.
– Хорошо.
Шоумен заткнулся на середине фразы, и опять салон заполнил только нудный звук дождя, барабанящего по крыше.
Когда авто тормознуло возле моего дома, Кристя кинула вопросительный взгляд.
– Я за ключами, – успокоила ее. – И за сменой одежды. Мы поедем к Нике, как я и обещала. Пару минут подожди, ладно?
Вернулась, конечно, не через пару, прошло минут пятнадцать-двадцать, но Кристя сидела в той позе, как я ее и оставила. Руки на коленях, спина прямая, в глазах – только какая-то тупая тоска.
– Ну, теперь точно – домой, – бодро сказала я, откидывая мокрый капюшон с головы и поворачивая ключ зажигания.
– Не домой, – вдруг тихо поправила меня Кристя. – К Нике.
– К Нике, – покладисто повторила я. – Конечно, к Нике.
Насколько я понимала, Кристя наотрез отказывалась возвращаться в свой дом без Марыси. Конечно, она ждала, что та вернется, и все будет по-прежнему. Подсознательно не хотела заполнять одиночеством и тоской ожидания дом, в котором они жили – Кристя, Феликс и Марыся.
Ника выделила ей комнату, в которой раньше периодически жила я. До сих пор про себя так и называла «моя комната». Столько тут всего было передумано и перечувствовано! И когда я еще ребенком оставалась у Ники ночевать, задержавшись в гостях, и потом, когда ушла от Феликса. Сейчас в комнате царила Кристя – насколько я успела увидеть: девочка, проскользнув внутрь, тут же закрыла за собой дверь.
– Ну и ладно, – сказала я сама себе, отправляясь на кухню. – Все течет, все меняется. Ничего нет в этом мире навсегда твоего.
Сначала пришлось навести порядок в ванной, и хорошо, что я поняла это первой, до того, как Кристе приспичило туда. Я оттерла кровь и собрала разбросанные вещи – падая, Ника зацепила полочку с кремами и шампунями, некоторые от удара открылись и пролились. Запах был странный: подсыхающей крови, травяного шампуня и морковного крема от морщин. Ладно, в любом случае, я успела все привести в первозданный вид и зайти на кухню до того, как Кристя мышкой метнулась в ванную.
Я раскрыла сумку, которую взяла с собой, на пол выпрыгнул маленький игрушечный медвежонок с надорванным пузиком. Когда он попался мне под руку? Я метала в сумку все, что встречала на своем пути. Подняла его и посадила рядом с енотиком, которого несколько дней назад купила Кристе. Енотика Кристя так и не трогала, чего и следовало ожидать. Рядом с новой игрушкой медведь смотрелся еще печальнее и безнадежнее.
– Ладно, – сказала ему в утешение. – Тобой обязательно займусь. Но позже.
В морозильнике, на мое счастье, обнаружились полуфабрикаты. Затевать что-то грандиозное не было никаких сил. Так… Пельмени, котлеты, наггетсы…
Я вытащила котлеты, которые мне показались наиболее аппетитными. Ну, и, насколько это было возможно – домашними.
– Пусть будут котлеты…
Электрическая конфорка только начала разогреваться, когда из ванной комнаты раздался слабый вскрик. Я самоотверженно рванула туда. Налегла на дверь, закрытую на щеколду:
– Кристя, открой! Что случилось?
Неужели я пропустила какое-то последствие падения Ники, и девочка бросилась в истерику?
– Кристя, если там что-то осталось, я сейчас же замою, открой! Если не откроешь, вышибу дверь!
Она затихла, через секунду замок щелкнул, и я влетела в ванную. Все там было в порядке, не считая очень бледного вида Кристи, которая что-то прятала за спиной. Штаны она сняла, только тонкий длинный джемпер прикрывал попу. В глазах у нее стоял ужас.
– Что случилось? – спросила я.
– Ничего, – она как-то странно дернула плечом. – Я хочу помыться.
– А кто тут кричал?
– Никто.
Она опять дернулась, и я увидела, как по ноге у нее поползла капля крови. Это была знакомая картины, я выдохнула:
– У тебя…
Очевидно, Кристя хотела держаться до последнего, но страх сломал один из невидимых барьеров между девочкой и мной. Во взгляд прорвалось отчаянье, она словно открылась мне. Кристя не бросилась в объятия, но меня почти сбило с ног ее болью и невыносимым ужасом.
– Я…я… – губы ее задрожали. – Папа, мама, Ника… Теперь я умру.
– С какой стати? – удивилась я. – Ты обязательно умрешь, но не сейчас, а лет через сто. Если ты об этом…
Кивнула на красную дорожку, не успевшую подсохнуть на внутренней стороне ее бедра.
– То от критических дней еще никто не умирал. Ну, я имею виду здоровых женщин.
– Это не смертельная болезнь? – почему-то спросила Кристя.
Меня осенило:
– У тебя до сих пор еще не было месячных?
Сквозь бледность проступил румянец.
– Нет, – Кристя покачала головой.
Несколько пятен упало на пол, и она быстро развезла их голой пяткой.
– Кристь, ты просто стала девушкой. Это и есть месячные, а вовсе никакая не смертельная болезнь. Мама тебе не рассказывала разве? Или в школе?
– Рассказывала, – кивнула Кристя. – И в школе тоже. Но я не думала, что это так…
– Так, так, – я улыбнулась. – Как ты себя чувствуешь? Очень бледная. В общем, давай лезь под душ, горячая ванная сейчас навредит. Только не запирайся. У Ники, конечно, ничего такого давно уже нет, но я всегда таскаю в сумочке пару прокладок на непредвиденный случай. Сейчас мы все поправим, а утром сбегаю в аптеку.
Я подмигнула ей.
– И… Кристя, поздравляю!
– С чем? – она вскинула на меня удивленный взгляд.
– Как с чем? – деланно возмутилась я. – Это очень важный этап твоей жизни. Говорю же: ты стала девушкой.
Явственно донесся запах чего-то явно подгорающего.
– Черт, котлеты…
Я метнулась в коридор, крикнув напоследок:
– Пока мойся, я сейчас…
Котлеты еще можно было спасти, но это неточно. Кухня наполнилась чадом. Я сняла сковороду с конфорки, выключила плиту и полезла в Никину аптечку. На Кристино счастье, в ней оказалось полбластера но-шпы. А в моей сумочке, как и ожидалось, нашлась пара прокладок.
Через двадцать минут Кристя – умытая и порозовевшая – сидела за столом, с остолбенелым видом рассматривая мои попытки снять спекшийся слой с котлет.
– Прости, – сказала я. – Котлеты подгорели. Но можно срезать горелые бока, сердцевина нормальная.
Я секунду подумала:
– Наверное.
Она вдруг улыбнулась. Это было так странно и приятно. Словно на секунду приоткрылся тяжелый театральный занавес, скрывавший девочку от меня.
– Ты чего? – деланно удивилась я. – Что смешного в подгоревших котлетах?
Она пожала плечами.
– Вы – забавная. Нос так морщите…
Это прозвучало, как откровение. Она словно чему-то удивлялась. Сделала какое-то открытие и, пораженная им, на минуту расслабилась. Убрала колючки, подставила теплое беззащитное пузико. Но быстро опомнилась, закусила губу, напоминая себе, что я ей не симпатична, мягко говоря. Когда Кристина вновь встретилась со мной взглядом, лицо ее вернулось к непроницаемому выражению.
Она стыдилась своего порыва.
Котлеты после срезания горелых корок приобрели вид потрепанный жизнью. Не то я подразумевала, когда выкладывала их ровненьким симпатичным слоем на сковородку, совсем не то. Но Кристя не стала вредничать и капризничать.
Воцарилась напряженная тишина, в неловком молчании слышались только постукивания вилок о тарелки. Ободранные котлеты уже не пахли дымом, но и вкусными их назвать было нельзя. Мы будто жевали пресную резину, старательно делая вид, что не такая уж она и резиновая.
– Спокойной ночи, – сказала я, когда эта гастрономическая экзекуция закончилась. – Тебя Ника целовала перед сном?
Наверное, вопрос был лишним, но не задать его я не могла. Мне очень хотелось, чтобы девочка чувствовала себя любимой и защищенной. Пусть и почти незнакомой теткой, первой женой ее отца, ненавидимой просто априори.
Кристя ожидаемо покачала головой:
– Целовала, но вам не обязательно.
– Хорошо, – дружелюбно кивнула. – Тогда просто – спокойного сна. И если что – я в соседней комнате.
А ночью мне приснилась наша дача, которая почему-то оказалась внутри огромного дерева, старого и сухого, с крупными и липкими корнями в каком-то непроглядном мареве. И там, во сне, я удивилась, так как он не снился мне вообще ни разу в жизни. Даже тогда, когда мы были юными и полными влюбленности, я не грезила по ночам Успенским. Собственно, я никогда никем не грезила, так как вообще не видела снов.
Смотрела сначала на дерево, а туман выходил с той стороны, где, я знала, должен быть лес, густыми, жирными пластами. Не было ни дня, ни ночи. Только серая хмарь, которая то чуть темнела, то чуть светлела. Явно ощущались треск, шум, чьи-то шаги. Вокруг мелькали суетливые тени, и знала, что они не приближаются, потому что у меня в руках особое черное пламя.
В тумане блеснула вспышка – красный глаз, тот самый паук, перекочевавший из моего прошлого видения. Я пошла на это кровавое сияние, отмечая, что лес вокруг – мертвый. Деревья – гнилые, земля высохла до трещин, только клочья паутины колыхались от каждого моего движения. И над всем этим неживым ландшафтом полыхала красно-Красная Луна, которая в этом мире никогда не уступала место солнцу.
Следуя за пауком, я вошла в чрево дерева, с изумлением оглядывая знакомую обстановку дачи. С кухни раздавались царапающие звуки – как если бы кто-то разворачивал хрустящие обертки одну за другой.
Зашла в гостиную, отклонив огромный шмат паутины, спускающийся с потолка прямо к лицу. Феликс сидел на столе и жевал сухие макароны. Они жутко хрустели на зубах, и вид у него, внезапно застуканного за таким странным занятием, был точь-в-точь, как у огромной мыши, пойманной в ловушку с поличным.
– Фил, – сказала я, опершись на косяк входа спиной и переплетая руки на груди, – а как ты вообще сюда попал?
Он шумно хрустнул ещё раз, с напряжением попробовал протолкнуть сухой ком в горло, но потерпел неудачу и закашлялся. Это было правильно: я всегда знала, что Фила нужно заставать врасплох, от неожиданности он терялся и говорил правду.
– Воды? – я протянула ему неизвестно откуда взявшийся в ладони стакан. Вот только что стояла на пороге, укоризненно сложив руки на груди, а через мгновение уже оказалась рядом со столом и протягивала Филу стакан с водой.
– Ну, конечно, – промелькнуло в голове. – Это же сон. Теперь я ясно понимаю, что это сон.
Феликс послушно запил.
– Дай и мне, – я протянула руку.
– Что? – удивился Фил.
– Макаронину, – сказала я. – Те, что ты сейчас жевал. Не вареную.
Макароны, действительно, были безумно вкусные, хотя и твёрдые. Может, это мне показалось во сне после подгоревших котлет.
Мы оба сидели прямо на обеденном столе и хрустели. В этой беспросветной пелене вдруг стало спокойно и уютно. Словно туман впервые сблизил нас в мертвом лесу до состояния настоящих родственников.
– Раз это сон, – сказала я, наконец. – Может, ответишь: с кем ты собирался встретиться накануне своей… Ну, ты же знаешь, что умер, так?
Он посмотрел на меня, усмехнулся:
– С твоей стороны было не очень интеллигентно напоминать мне об этом… обстоятельстве.
– Ну, раз я уже проявила вопиющую бестактность, все-таки ответишь на вопрос?
– Тогда я думал, что с тобой.
– Об этом я уже догадываюсь. Но все же, сейчас ты наверняка знаешь – с кем. И оно тебя убило. Кто? И за что?
– Может, лучше спросить – почему?
– Спрашиваю…
Лицо Феликса скривилось:
– Ну чего ты начинаешь? Так же хорошо сидели…
– Прости, но у меня нет опыта разговоров с умершими мужьями. А потом – где я еще могу задать эти вопросы? Ее звали Лилу, да?
– У нее были не твои глаза, – покачал он головой. – Слишком поздно это понял. Или, несмотря на все совместные годы, плохо тебя знал. Я же совсем тебя не знал, Аль?
– И Кит говорит так же, – согласилась я. – Про Лейлу. Что у нее не мои глаза. И он, не как ты, а сразу увидел.
Фил откусил макаронину, пришлось подождать, пока хруст прекратится. Успенский всегда был немногословным, после смерти, очевидно, его характер не изменился.
– Он знает тебя дольше и лучше, – наконец-то сказал мой бывший, а ныне покойный муж. – Но все равно попался и он.
– Ты о чем? – удивилась я. – И о ком?
– О…
А дальше я не разобрала. Потому что проснулась.