– Ты удивительно долго не спрашиваешь про тело, которое нашли на кладбище, – сказал Кондратьев. – Я даже начал волноваться.
– Была занята живыми родными и близкими, – зажимая мобильный между плечом и щекой, я крутила на экране ноутбука как раз открытую статью о «Кладбищенском вампире». – Кто-то же должен подумать о семье.
– Мы выяснили личность жертвы, – похвастался Кит.
Это и так было передо мной сейчас: Ларионов Александр Михайлович, 19 лет, последний курс техникума строительства и городского хозяйства очной формы обучения.
– Журналисты тоже выяснили, – обломила я триумф Кондратьева. – Ты собрался мне сообщить то, о чем знает уже весь город?
– Ну, конечно, – дунул в ухо из телефона Кит. – Они выяснили. Но нет, я кое о чем другом.
– О том, кто убил Ларионова и, возможно, Феликса?
– Его мы ищем, – заверил Кондратьев. – Кое-какие разработки уже есть. Кстати, благодаря твоему… волку.
Он как-то нервно хохотнул.
– Ладно, Никита, что ты на самом деле хотел мне сказать? – из коридора слышалась какая-то недовольная возня. – Я сейчас все-таки мать семейства, как-никак, и у меня за последние сутки прибавилось невероятное количество обязанностей. Говори быстрее, ладно?
Кондратьев замялся:
– Я вообще-то… Ты не задумывалась ли случайно, кто такой Ефим Летяга? Ну, на улице имени которого жила семья Кейро? Чем он знаменит?
– Пыталась, – призналась я. – Только пока руки не дошли.
– Все-таки мы одной крови, Маугли. Я тоже никак не мог этого Летягу выбросить из головы. А тут еще оказалось, что на этой улице находится общежитие, где труп жил. Ну, в смысле, когда он не был еще трупом.
– Я поняла… – хмыкнула.
– Так что я черт знает, зачем полез в архивы. И поднял справки.
– Чего нарыл?
– Чертовщину нарыл, Алька. Самую что ни есть чертовщину.
– И?
– На первый взгляд, все совсем обычно: был такой революционер – Ефим Летяга в нашем городе. Как-то очень пламенно погиб в гражданскую войну. Улицу тогда и назвали в его честь. Документы в архиве сохранились о переименовании Второй Подъяческой в Ефима Летяги.
– Одно другого не лучше, – проворчала я разочарованно. – Так, а в чем здесь чертовщина?
– А в том, что находилось на Второй Подъяческой собственно до революции.
– А что там могло быть? – «Только не шути, Аля», приказала я сама себе и тут же пошутила. – Пристанище вторых подъяков?
– Не смешно.
– Я знаю…
Опять то же самое: поняла, что совсем не смешно, еще до того, как открыла рот. А остановиться уже не смогла.
– Там был питомник!
– Какой питомник? Да, не тяни ты.
– Он разводил в нем всяких пушных зверей – лис там, белок, кроликов. Летяга – не его настоящая фамилия, прозвище, которое закрепилось намертво. Ну, белка-летяга…
– Не просто разводил для услады души, так? – догадалась я.
Кит кивнул:
– Ради меха. Шкурки сдавал на шубы для яругских барышень.
– То есть, проще говоря, на Второй Подъяческой была живодерня? – уточнила я.
– Прямо об этом не говорится, но, думаю, да. Не знаю, зачем я углубился в этот вопрос дальше, но выяснил, что к началу прошлого века в России, оказывается, было около трех десятков крупных лисьих ферм. А кроличьих – еще больше. Кстати, большинство из них после революции уцелели и стали называться звероводческими совхозами. Даже декрет такой издали: о регулировании пушных заготовок.
– Но у нас не было никакого звероводческого совхоза, насколько мне известно, – словно что-то невидимое мимолетно задело щеку, тайна, готовая приоткрыться – неспроста мы с Китом озадачились этим Ефимом Летягой.
– Не было совхоза, – согласился Кондратьев – Что-то случилось с «бизнесом» Ефима Летяги. Что-то такое, заставившее из зажиточного хозяина производства со штатом наемных рабочих превратиться в пламенного революционера.
– То есть пушная скотобойня испарилась, а на ее месте годах в пятидесятых-шестидесятых возвели «хрущевский» квартал? А между ними, в 30-х—40хх?
– В архиве ничего не нашел, – ответил Кит. – Хотел, чтобы ты на досуге спросила Нику. Она – единственный, лично мне известный старожил Яруги. Если Ника родилась здесь в тридцатых, то должна помнить…
Я задумалась:
– Да, пока опрос Ники откладывается на неопределенное время. Но непременно должен состояться. В пятидесятых, когда началась хрущевская застройка, ей уже было около двадцати…
– Хм, – кашлянуло у меня за спиной.
Я оглянулась. Кристя – умытая, причесанная и уже в розовой уличной курточке – стояла на пороге гостиной и смотрела на меня с явным укором.
– Кит, тут… Пока, пока, обязательно поговорю с Никой, как только… – я отключилась.
– Вы обещали, что мы поедем в больницу, – произнесла Кристя, по-взрослому качая головой.
– Ах, – я опустила глаза. – Прости. Я звонила Нике с утра, она в относительном порядке. Голос бодрый. А у меня тут… Поедем через час, хорошо?
– Я тоже звонила, – тоном государственного обвинителя произнесла девочка. – Ника нас ждет.
– Это она сама так сказала? – удивилась я.
На моей памяти Ника уже пару раз лежала в больнице. Очень давно – с гайморитом, и еще раз лет пять назад ломала руку. И в обоих случаях категорически запрещала нам ее навещать. Не хотела, чтобы мы видели ее больной и слабой. В халате и пропахшую лекарствами. Она так сказала.
Мы, конечно, не очень ее слушали и все равно каждый день ездили с апельсинами и тетрапаками ее любимого виноградного сока, но я не могла себе представить, чтобы Ника выдала, что ждет в больнице посетителей. Неужели решила признать, что стареет?
Кристя нахмурилась.
– Нет, она впрямую не сказала. Но я все равно поняла.
От сердца отлегло. Ника все еще та самая Железная Ника, которая не любит показывать слабости.
– Хорошо, – вздохнула я.
В конце концов, невозможно представить, что вся информация о Ефиме Летяге, если такая есть в интернете, вдруг за несколько часов испарится.
– Дай мне пять секунд… Кстати, ты же понимаешь, что пять секунд – это метафорически?
– Как? – удивленно переспросила Кристя.
– Ну, просто означает, что недолго. На самом деле, я буду готова минут через… Ну, скажем, пятнадцать-двадцать…
Мы выехали спустя полчаса.
– Вы сказали – пять секунд, – сурово напомнила мне Кристя.
Пристегнутая поперек груди ремнем безопасности, она не казалась строгой и безаппеляционной.
– Я сразу же уточнила, – парировала, аккуратно выруливая со старого Никиного двора, не очень приспособленного для такого количества машин.
Большинство районов в Яруге застраивались в те времена, когда автомобили были и в самом деле роскошью, а не средством передвижения.
– Да, но двадцать минут тоже уже давно прошло, – настаивала Кристя.
Она – зануда, да? С одной стороны, это было хорошо: последствия шока у девочки постепенно отступают, возвращаются прежние черты характера и привычки. С другой… Я-то не зануда, а совсем наоборот. А нам ладить еще… Сколько? Пока Ника не поправится.
Неделю потерплю, решила я. А там видно будет.
Центральная больница Яруги была одним из старых зданий в городе. Когда-то ее построил какой-то благотворитель, имя которого несправедливо кануло в Лету. Затем вокруг небольшого особнячка вырос помпезный и мрачный трехэтажный монстр с колоннами и барельефами, типичный сталинский ампир. За сто с лишним лет своего существования он прирос несколькими разностилевыми крыльями и сейчас напоминал теремок, по частям которого можно изучать историю местного строительства. Жаль первоначальная избушка не сохранилась для полноты картины. Яругинская больница казалась живым организмом – в ней что-то постоянно то прирастало, то отмирало, уступая место более молодым и здоровым конструкциям.
В новом районе недавно открыли областной центр из стекла и пластика, сверкающий, современный, но старую больницу, пониженную до статуса городской, у нас любили больше. Может, по привычке, может, потому что самые опытные врачи остались работать здесь.
Я медленно проехала несколько свободных стоянок, затем увидела одну, в самом дальнем углу от ворот, и поставила там машину.
Внутри пахло медикаментами и почему-то – это всегда вызывало у меня некий диссонанс – библиотекой. Рассохшимся деревом и книжной пылью, непременным коктейлем всех старых зданий, только именно в больнице он казался неожиданным и… успокаивал.
Выйдя из лифта, Кристина непроизвольно схватила меня руку при виде тележек для перевозки тяжелобольных.
– Брось, – сказала я. – Я уверена, что Нике это не нужно.
Моя бывшая воспитательница и в самом деле уже сидела на кровати, привалившись спиной к подушке, и читала книгу. Кажется, она умудрилась даже подвести глаза и подкрасить губы перед нашим приходом. Можно было подумать, что она сама здесь посетительница, проводящее время около больного, если бы Никины все еще густые волосы не покрывала белоснежная повязка.
Я покосилась на обложку: Крапивин «Голубятня на желтой поляне». Ника заметила мой взгляд, улыбнулась:
– Читать мне разрешают. Если недолго. Ты вязание не догадалась захватить?
– С вязанием, прости, протупила. В другой раз, – призналась я. – А удивилась выбору книжки. Это же детская.
Ника покачала головой:
– Девочки мои, перечитывать любимые книги нужно всю жизнь. Примерно раз в десять лет. Тогда они кажутся иными. Иногда – совершенно незнакомыми. И фильмы так же пересматривать.
– Потому что забываешь? – поинтересовалась Кристя.
– Потому что видишь в них то, что до сих пор не замечал. У каждого возраста свои глаза…
– Это как? – Кристя присела на край кровати, я принялась выгружать на тумбочку неизменные апельсины.
– Поймешь, когда начнешь накапливать жизненный опыт. Поверь, отношение к поступкам героев иногда переворачивается с точностью до наоборот. Тот, кто казался тебе в десять лет героически замечательным, в тридцать выглядит уже мерзавцем, а в шестьдесят – жалким и вызывающим брезгливое сочувствие.
– Не понимаю, – Кристя пожала плечами. – А когда этот опыт начинает накапливаться?
– Думаю, у тебя уже начался. Кстати… – Я заговорщицки подмигнула девочке.– У Кристи вчера произошло важное событие. Очень хорошее.
– Да что хорошего-то? – буркнула Кристина.
Сейчас она казалась обычным ребенком, без всякой трагедии за спиной. Пластичная детская психика, я порадовалась, что Кристя так быстро приходит в себя.
– Неужели стала девушкой? – сразу же догадалась Ника.
Ясновидящая Ника, умеющая читать мысли.
– Живот болит, – пожаловалась ей Кристя, – И… мешает все… там…
– Так нужно, милая, – ответила Ника и погладила ее по руке. – Просто делай вид, что ничего особенного не происходит, и скоро забудешь о недомогании. Оно станет привычным. А сейчас, деточка, выполни мою просьбу, хорошо? Сходи на первый этаж, там есть киоск. Купи мне сока, ладно?
Я удивленно посмотрела на Нику, но промолчала. Пакет стоял на тумбочке, и я еще выгрузила пару, она должна была знать – я не могла не принести ей виноградный сок в больницу. Что-то Ника хотела сказать мне вне Кристиных ушей.
Девочка, кажется, тоже поняла, она была не просто занудой, а все-таки довольно умной занудой. Она кивнула и вышла из палаты. Даже ничего не сказала про деньги на сок.
– Я немного устала, – сказала Ника, откидываясь на подушку. – Не хотела ее пугать. Пусть думает, что все в порядке. Пыталась держаться, но надолго, как видишь, не хватило…
Ника и в самом деле «отпустив лицо» вдруг резко пожелтела. В мгновение ока превратилась в старуху. Я вообще никогда не видела ее такой – с глубокими коричневыми впадинами вокруг глаз, ввалившимся ртом – только две тонкие бледные полоски на месте губ.
– Я могу помочь?
Она приподняла руку с выступившими синими жилами, показала: нет, все в порядке.
– Тогда, отдыхай, мы пойдем?
– Останься. Мне нужно кое-что…
– Так… Значит, ты отослала Кристю не просто, чтобы она не видела тебя в таком состоянии?
Ника помолчала немного, а потом вдруг выдала.
– Я не должна была никому и никогда этого говорить…
И зажмурила глаза, превратила в сплошные щелочки, даже ресницы скрылись в них. Желтое морщинистое лицо без ресниц.
– Так и не говори, – важнее всего для меня сейчас, чтобы ей не стало хуже. – Я вызову врача или сестру…
– Нет. Слушай же, не суетись. Все заходит слишком далеко. Я про Кристю… Это серьезно. Аля, тормоза в машине, когда случилась та авария, были намеренно испорчены?
– Откуда…
Черт! Я же не хотела ее волновать.
– Я в тот вечер слышала твой разговор с Никитой и смогла сложить два плюс два. Так вот. Накануне я видела у Кристи на ноутбуке страницу «Общее устройство автомобиля: изучаем строение машины». С подробной схемой конструкции. Она, конечно, быстро закрыла ее, так что я успела охватить только в общем. Я удивилась тогда, но забыла. Мало ли чем может интересоваться девочка-подросток.
– Да уж… – сказала я. – Странно, но не более того. Это не повод подозревать ее в покушении на убийство. Она, конечно, недолюбливает меня, но не до такой же степени. Конечно, это… очень неприятно, выбивает из равновесия. Как будто некая Мона Лиза с портрета все время следит за тобой. Но не все сразу. Я уверена, что постепенно мы с ней поладим.
– Алена, да выслушай же меня. Дело в том, что… Я всю жизнь работала с детьми, происхождение которых часто бывает неизвестным. Знаешь ли… И Кристя…
– Происхождение Кристи очень даже известно, – заявила я. – Как минимум со стороны Марыси – точно. Если хитрость передается по наследству, то Кристя явно в неизвестного отца. Чего-чего, а изворотливости в ней я не обнаружила. Скорее, излишнюю прямолинейность. Так что Марыся…
– Нет, – казалось, сейчас даже губы Ники побелели. – Кристя – не родная для Марыси.
Все-таки Железной Нике было больно. Наверное, в нее вкачали целую кучу обезболивающих, немудрено, что она начала заговариваться.
– Я в трезвом уме, – ухмыльнулась бывшая воспитательница, открывая глаза.
Они и в самом деле не казались безумными или затуманенными. И Ника, как всегда, словно читала мои мысли. Она была вполне нормальная. Тем чудовищнее прозвучало только что сказанное.
– Ника, – я покачала головой. – Вот это вот совсем неправдоподобно. Ты как-то узнала, что Феликс – не родной отец Кристи. Хотя, кроме нас троих, этого не знал никто, и я поклялась, так же как ты, никому и никогда этого не говорить. Да, Фил тут тут не причем, но Марыся… Это слишком. Давай прямо сейчас закроем эту Санту-Барбару.
– Кристя не дочь Марыси, – повторила Ника с маниакальным упорством. – Неужели ты думаешь, что я не сделал тогда генетическую экспертизу? Сначала я подумала, возможно, Феликс с Марысей были знакомы давно, до вашей с ней встречи, просто притворялись, что впервые видятся. В таком случае, Кристя вполне могла оказаться его дочерью. Но экспертиза показала – нет. Ни малейшего шанса. Но она показала также незначительную вероятность того, что Марыся – мать этого ребенка.
– Ошибка? – предположила я.
– Ты за кого меня принимаешь? – уже как совсем здоровая оскорбилась Ника. – Я перепроверила на много раз.
Почему-то вспомнилось, какие мягкие были у Феликса волосы. И как он смешно морщил нос, когда удивлялся.
Что-то, похожее на сожаление, шевельнулось в глубине сердца, и я с досадой отмахнулась.
Последнее время Феликс стригся очень коротко, оставлял только ежик, который даже смотрелся колючим. Где там мягкие локоны? Этот новый Феликс, чужой муж, почему-то стал напоминать Кита. Случайно встретив как-то в «Лаки», я со спины и приняла его за Кондратьева. Даже весело хлопнула по плечу. А, наткнувшись на полный надежды взгляд – наверное, Фил ждал в баре кого-то, – долго извинялась. Почему-то очень важно было в тот момент доказать ему, что я просто ошиблась, а не собиралась заигрывать со случайно встреченным бывшим мужем.
Как так получилось: Феликс и Никита, оказывается, сильно похожи, а я никогда этого не замечала?
– Ника, – я вздохнула. – Тут и так происходит черт знает что. Ты могла мне эту информацию сообщить раньше или позже? Не сейчас…
– Я говорила тебе – пасьянс почти сошелся. Оставалось положить две карты. Я не могла унести с собой эту тайну в могилу.
Черт! Ника заговорила с пафосом, и тут я совсем испугалась:
– Ну, какая могила, Ника? Сама же говоришь: две карты еще остались. Брось. Ты нам здесь очень нужна. Куда мы без тебя? И Кристя… Она же все равно наша девочка, мы не можем ее вот так оставить. Пусть даже то, что ты сказала, подтвердится. Мы принимаем и стараемся понять тех, кого приняли в семью, так ведь всегда было? А еще ты не можешь уйти, потому что иначе я с ума сойду с этим ребенком…
– Ты же крутой специалист… – вдруг слабо, но хмыкнула Ника.
У меня отлегло от сердца. Кажется, Ника передумала умирать. По крайней мере, не сейчас.
– Ладно, – сказала я. – Отдыхай. Я вечером еще заскочу.
– Сегодня не нужно, – слабо шевельнула рукой в знак протеста Ника. – Лучше подумай о том, какие неизвестные киты и акулы притаились на дне души девочки. И попробуй поговорить с Кристиной.
Легко ей было давать указания. Я вышла в глубокой задумчивости, прикрыв за собой дверь. В конце пустынного коридора, опасливо обходя тележки для тяжелобольных, шла Кристина. В руках девочка несла коробку с ненужным соком.
– Ника заснула, – сказала я ей. – Пусть отдохнет и наберется сил. Не будем ей мешать.
Кристя вскинула на меня удивленные глаза.
– Ты любишь виноградный сок? – рассеянно спросила я ее.
– Терпеть не могу…
Возвращались молча. Я обдумывала, как лучше начать этот тяжелый разговор, а она, будто чувствуя изменения, забилась в угол на заднем сидении и притворилась, что спит.
Мне было совершенно все равно – чья дочь Кристина, и почему Марыся, исходя из тайных расследований Ники, не является ее матерью. Там, в конце концов, могла быть и ошибка в генетическом материале, к чему я, несмотря на все уверения Ники, все-таки склонялась.
Да и как я могла напрямую спросить девочку: «Ты пыталась меня убить?». Это невозможно. Какие есть факты для таких подозрений? Только открытая на ноутбуке страница про устройство автомобиля. И брошенные вскользь слова Эшера о том, что эти покушения, скорее всего, организованы много читающим подростком.
Кристя, конечно, была из тех редких детей, которые много читают, очевидно, все с той же Никиной легкой руки. Ей вообще как-то удавалось всех воспитанников пристрастить к чтению, кроме Никиты Кондратьева. Для Никиты все, что не касалось специальной литературы, являлось «ненужными вещами». Это с детства выдавало в нем личность целеустремленную, но совершенно лишенную интеллектуальных радостей. Взросление и возмужание не изменило его, а только ярче проявило черты характера, которые у Кита так и не менялись с самого детства.
Дома Кристя сразу юркнула в свою комнату, пошуршала там минут пять, переодеваясь, и опять затихла. Как мышка. Или как кошка, которая чувствует, чью мышку съела.
Пусть будет кем угодно, главное, чтобы несколько следующих дней прошли у нас так же тихо и спокойно.