Когда мы вошли в квартиру, Кристя застыла на пороге, прожигая во мне дыры многозначительным взглядом. В ее глазах клокотал вопрос, который она с большим усилием сдерживала в себе всю дорогу.
– Кристя, – устало вздохнула я. – Это просто знакомая твоей мамы. Она только выглядит грозно, а на самом деле довольно добрая.
– Ага, – Кристя прицокнула языком. – Такая добрая, что мурашки по коже. И этот ее дом, который вы приняли за цветочную лавку. Тоже мне…
Она передернулась:
– Ужас. И ее голос. Ты бы слышала, как она разговаривала с мамой.
– Ну и как же? – поинтересовалась я, пригнувшись, чтобы развязать шнурки на ботинках.
– Грубо, – ответила Кристя. – Будто мама какая-то… Шалашовка…
Слово было сильное для лексикона Кристи. По крайней мере, так я до сих пор думала.
– Тебе показалось, – разгибаясь, успокоила ее. – У Белль просто голос такой… грубый. И вообще не стоит судить по внешности.
– Мама говорила, что если у человека нет волшебного зеркала, которое забирает последствия его ошибок, то рано или поздно любой характер вылезет на лице.
– Какого зеркала? – заинтересовалась я, даже забыв о цели разговора – угрожающей внешности Белль,
– Волшебного. В него смотришься, и отражение впитывает все недостатки, а ты остаешься вечно молодым и очень красивым. Только такого зеркала ни у кого нет.
– Это твоя мама переиначила «Портрет Дориана Грея», – покачала головой я. – Есть такая книжка Оскара Уайльда. Там портрет старел и покрывался следами от пороков, а парень, с которого его рисовали, оставался юным, божественно прекрасным и лицо его выглядело ангельски чистым и невинным.
– А может ваш этот… Оскар… переиначил историю про зеркало? – не сдавалась Кристя.
Главное, что она съехала с темы Белль. Честно говоря, мне было жутковато думать о том, как девочка делала свои первые шаги в похоронном агентстве. Если она ничего не помнит, это благо. И незачем ей знать историю знакомства ее мамы и хозяйки «Большой тишины».
– Может и так, – примиряюще кивнула я. – Пойдем пить чай. Кажется, в холодильнике еще пирожные завалялись. Если ты не доела.
– А что лучше, по-твоему, заиметь – зеркало или портрет? – Кристя потопала за мной на кухню. – Знаешь, а ведь зеркало может разбиться. Наверное, твой портрет все-таки надежнее. Вот бы найти художника, который такое рисовать умеет, да?
– Я бы не отказалась, – призналась, распахивая дверцу холодильника. – Хотя… Тот парень в книжке, кажется, добром не кончил. Судьба в любом случае догонит, как тут ни крути. И наподдаст еще за упущенные годы. Так сказать, все до кучи вспомнит. Доставай чашки.
Кристя щелкнула кнопкой чайника.
– Мама говорила, что тому, кто получит такое зеркало, уже ничего не страшно. Только найти его очень трудно. Она хотела…
– Кто? – пирожные обнаружились за пакетом с молоком и кастрюлькой с недоеденной утренней кашей.
– Так мама же. Она всегда что-то такое рассказывала. А вчера… Ой…
– Кристя, – я поставила упаковку эклеров на стол и внимательно посмотрела на нее. – Ты что-то знаешь о маме? В смысле, она как-то дала о себе знать недавно?
Кристя напряглась. Кажется, я была недалека от истины.
– Давай, рассказывай!
– А вы никому не скажете?
– А если скажу?
Девочка плотно сжала губы и моментально насупилась.
– Слушай.
Я села, преодолевая сопротивление, взяла ее ладони в свои. Пальцы Кристи были тоненькие и прохладные.
– Понимаю, тебе хочется защитить маму. Но если она ни в чем не виновата, ей ничего не грозит. Твоя мама же не виновата?
Кристя замотала головой:
– Я ничего не знаю. Не помню. Просто… Мне пришла эсэмэска. Номер незнакомый, но от мамы.
– Что было в сообщении? – трудно сохранять спокойствие, но нужно.
– «Люблю тебя, детеныш».
– И как ты поняла, что от мамы?
– Детеныш. Она меня так называла всегда.
Заставить Кристю показать эсэмэску? А смысл? Хотя… Если определить, откуда она была отправлена (вероятнее всего, с чужого телефона), по крайней мере, можно узнать, где Марыся была еще…
– Когда эсэмэска пришла?
– Ночью, – ответила Кристя. – Я как проснулась, сразу ее увидела.
Можно будет узнать, где Марыся была еще сутки назад.
– Номер скажи, с которого эсэмэска отправлена, – кивнула я девочке. – Честное слово, только это, и я больше не буду про нее спрашивать.
– А маме ничего не будет?
– Кристя!
Номер я сразу отправила Киту, пусть займется поиском. Думала, ответит завтра, но он нарисовался на нашем пороге через час после моего сообщения и пять минут после своего звонка. Эклеры, на его несчастье, только-только закончились. Наверное, сначала подъехал, а потом спохватился, что не мешало бы позвонить и предупредить о визите. Сознание оперативника, в данном случае – застать врасплох, все чаще невольно вторгалось в личную жизнь Кита. Если так пойдет дальше, лет через двадцать он будет обращаться ко мне «гражданка Успенская» даже во время совместных распитий коктейлей Эшера.
– Как вы тут, ладите?
Кристя, появившись на секунду в дверях, состроила рожицу «хорошей девочки» и даже пробормотала что-то вроде «здрасте». Затем опять испарилась в своей комнате.
– Нормально, – кивнула я.
– Сигнал, с которого Кристе пришла эсэмэска, шел из какого-то дремучего леса, а паспорт владельца номера зарегистрирован в Московской области.
– Краденый, – сказала я. – Кто бы сомневался. – И добавила с толстым намеком. – Что, даже чая не попьешь?
Но Кит уходить не собирался. Наоборот, поерзал, удобнее устраиваясь в кресле:
– И с этим «вампиром» облом. Запустили поиск, вышли на след некоего военного, который поехал к другу с мешком. Мешок подозрительно дергался и извивался. Представляешь, когда его задержали, оказалось, что подозреваемый вез всего-навсего поросенка. Подарок другу на день рождения.
Кондратьев смотрел на меня ужасно серьезными глазами и ждал при этом, что я в полной мере оценю комизм ситуации?
– Не смешно, – покачала я головой. – Ты на самом деле, зачем приехал сам, без ансамбля?
Это тоже было не смешно. Вообще как-то у нас сегодня с юмором хуже, чем обычно. Хотя и обычно-то – никак.
– Тревожно, – вдруг признался Кит. – Что-то не по себе. Решил проверить сам, как у вас тут дела.
– С чего бы именно сейчас? – удивилась я. – Как раз уже последние несколько меня дней никто не пытается убить. Тот, кто это делал, решил остановиться или его самого… того… нейтрализовали…
– Или затаился…. – Кит помолчал немного, а потом вдруг неожиданно выпалил: – Я тебе говорил когда-нибудь, как ты иногда меня жутко раздражаешь?
– Я догадываюсь. А именно сейчас-то почему?
– Просто так, – вздохнул Кондратьев. – Ты меня раздражаешь просто тем, что живешь на этом свете и смотришь на меня этими глазами, которым я никогда не могу отказать. Даже когда была совсем крошечной, козявкой, соплюхой, но, сколько помню, всегда висела надо мной каким-то наваждением. Злился, но не видеть тебя не мог.
– Я бы сказала, что это называется эмоциональной зависимостью, – улыбнулась я. – Сильное чувство ревности, постоянные обиды, мнительность, злость, страх потери. Осознать проблему – первый этап лечения. Так что ты уже на пути к выздоровлению. Да не делай жуткое лицо, я же шучу. Как правило, зависимые люди – это творческие, ранимые, очень впечатлительные личности, которые сильно поддаются влиянию извне. Ты никак не попадаешь под это определение, поверь мне…
– Прекрати хоть сейчас свои консультации, я уже давно совершеннолетний… Послушай, просто послушай…
Кит и в самом деле был очень испуган. Иначе никогда бы не стал вести таких разговоров, примчавшись без веской причины и предупреждения на ночь глядя.
– Могу хоть однажды высказаться? – продолжал он. – Не сбивай… О чем я хотел… А, да. После смерти отца все, что меня окружало – это серая, мутная пелена, и я уже оставил всякие попытки выбраться из нее во внешний мир. В тот мир, который мне нравился, где у меня был дом, семья, друзья. То, что есть почти у всех и что эти все не ценят, пока это у них есть. Я уныло брел в тошнотворной серой пелене, пока ее не прорвал странный свет – не ангельский, не белоснежный, а такой… Он был страстным, багряным, разрывающим серую хмарь красными огненными лучами. Неправильный свет, он не был безмятежно чистым, но заставлял жить. Так в моей жизни появилась ты.
– Как-то странно… – поежилась я. – Свет вообще бывает нечистым?
– Наверное, у меня просто не хватает слов, – признался Кит. – Это такое… Легкость, парение, ощущение вечного праздника. Ты все делала необыкновенным чудом, словно зажигала черные лампы на серой улице. Вкус становился ярче, цвета – сочнее… Есть с тобой конфеты было в сто раз вкуснее, чем одному, а смотреть мультики… будто ты и в самом деле попадаешь за экран, начинаешь по-настоящему ощущать запахи и прикосновения, и боль от ударов тоже. В нарисованном мире, который превращался в настоящий. Черт, это все не то, не то… Никак не могу подобрать, чем ты для меня…
– Была?
– Нет, всегда есть. Словно черная дыра. Восхитительная, прекрасная, затягивающая, далекая и очень опасная. Но с тобой хочется жить, несмотря ни на что, если ты понимаешь… И эта твоя способность: превращать самые обычные вещи в нечто, полное загадочных праздников и опасных, но парадоксально уютных тайн… Черт, опять я не могу сказать то, что хочу. Не умею…
– Еще лучше! – я уже стала выходить из себя. – Кондратьев, ты сейчас про черные дыры наговорил на пожизненное… Еще слово в том же духе – и никогда тебе не прощу.
Хотелось, чтобы он замолчал. Ни сейчас, ни больше никогда я не собиралась это выслушивать. Оно пугало. Ввергало в непонятное, но безнадежное отчаянье. Что за дыра чернела… нет, не в моей, в его груди? В Никите Кондратьеве, которого я знала как облупленного с самого детства, открывалась неизвестная мне бездна. Кому бы понравилось обнаружить такое в лучшем друге?
– Не обижайся, – сказал Кит, уловив мои ощущения. – Просто сегодня мне нужно было поговорить об этом, иначе взорвусь. Я никогда ни к кому не испытывал такого притяжения. Знаешь, одно время, честно говоря, думал, что влюблен, но потом понял – это другое. После той ночи… мы договорились никогда не вспоминать, но именно тогда я понял. Не любовь и не страсть. А вернее и то, и другое вместе, но такое… как жизнь и смерть сразу.
– Кит, – до меня вдруг начало доходить.
Он считает, мы о чем-то договорились, очевидно, о важном. Но если о таком важном, почему я в упор не понимаю о чем речь?
– Что ты имеешь в виду, говоря «эта ночь»?
Кит посмотрел на меня с непонятной ненавистью:
– Ты притворяешься, что не придала случившемуся вообще никакого значения? Или… Алька, ты и в самом деле имеешь феноменальную способность навсегда вычеркивать из жизни все, что считаешь ненужным. Оставляешь себе только праздники.
Тут уже немного разозлилась я:
– Так делают все. Стараются не вспоминать то, что делает жизнь некомфортной. Кроме, очевидно, мазохистов. А ни ты, ни я не получаем наслаждения от боли, насколько мне известно. Может, прекратишь говорить загадками? Скажи прямо.
Я вспомнила, как Кит после гибели Феликса сначала избегал меня, а затем, вроде, все наладилось, только время от времени он принимался говорить непонятные и, по моему мнению, ненужные вещи. Именно те, которые Кондратьев сам так называл – «ненужные вещи». То есть болтовня ни о чем. О том, что нельзя потрогать, сжать в руке, выследить и арестовать, в конце концов. А теперь он сам уподобился тем «романтичным придуркам», которые постоянно рассуждают о «ненужных вещах».
– Прямо ты запретила. И если для тебя это ничего не значит, то и для меня – тоже. И так делают далеко не все. В общем, проехали. Я сказал, мне стало легче. Теперь пойду.
Мне показалось, или в комнате Кристи скрипнула дверь? Шагов не было слышно, но возникло четкое ощущение: девочка стоит в коридоре и подслушивает. Я бы в ее возрасте обязательно бы подслушала. И даже, наверное, в своем.
– Хорошо, – я протянула руку к макушке Кита успокаивающим жестом.
Потрепать по жесткому ежику. Но, не знаю, почему тут же отдернула. Некстати вспомнила, что так часто делает Эшер в «Лаки». Хочет потрепать меня по макушке, но спохватывается.
Но я и в самом деле чувствовала себя ужасно, когда Кит вот так сидел – прямой, будто аршин проглотил на уютнейшем Никином кресле, где всем хочется растечься и никогда больше не собираться в глупую субстанцию под названием «человек деятельный и мыслящий».
– Хорошо? – прошипел Кит, пусть и тихо. – Для тебя все вот так просто? Хорошо – и все?
В коридоре раздался шорох легких тапочек. Точно – Кристининых. Она юркнула в свою комнату, я слышала так же, как скрипнула дверь. И снова – тишина. Только тикают Никины ходики.
В коридоре Кит долго натягивал кроссовки, возился со шнурками и чистил куртку затребованной щеткой. Витало стойкое чувство, что ему очень нужно идти, но он никак не решается перешагнуть порог.
– А еще рядом с тобой меня не оставляет чувство, что я всегда был фоном для твоей истории. Знаешь, как в кино – такой второстепенный герой, который нужен только, чтобы по ходу действия сказать пару подходящих для сюжета фраз. Это паршивое чувство, Алька. Я, конечно, с течением жизни привык, но это никогда мне не нравилось. Только один раз… тогда… я почувствовал, что являюсь кем-то на самом деле важным. Главным. Но ты запретила мне об этом вспоминать.
– Я вовсе не считаю тебя второстепенным героем, – ответила тихо. – Но ты, скорее всего, не поверишь. И, кстати, когда и что я тебе запретила, скажи уже наконец-то!
Но Кит вышел, громко хлопнув дверью. Прямо-таки демонстративно.
Я упала в спасительные волны простыни и одеяла, нисколько не сомневаясь, что как всегда забудусь до утра прекрасным покоем без сновидений.
Но не тут-то было. Стоило миру закачаться вокруг меня, тут же появился Фил. Наверное, из-за этого вечернего разговора с Кристей, в этот раз он уставился на меня из зеркала. Я точно знала во сне, что должна видеть свое отражение, и это было скорее страшно, чем занятно: вместо себя лицезреть покойного мужа.
Огромное траурное зеркало в черной раме висело среди венков в ритуальном агентстве «Большая тишина». Я услышала, как в соседней комнатке звякнула ложка о чашку и, кажется, потянуло тыквенным сиропом в горячем молоке.
Покойный бывший муж смотрел на меня с уже привычным укором, и волосы его вились мягкими локонами юности, а не торчали колючим ежиком, как последние несколько лет. «Он оброс там», – подумала я. Сердце екнуло. Хотя теперь-то какое мне до этого дело?
– Ну и? – спросила устало. Я собиралась хорошенько выспаться после тяжелого дня, а не разгадывать ребусы даже во сне. – На этот раз, что тебе нужно? На вопросы ты не отвечаешь, помогать не собираешься. Чего приходишь-то?
Отражение Фила в зеркале задергало губами. Он говорил, но я поняла, что совершенно его не слышу. Сон назад даже сквозь стекло его слова доходили до меня, но сейчас преграда была, кажется, гораздо существенней.
Я развела руками:
– Не слышу, Фил. Прости, но совсем ничего сюда не доходит. Может, попытаешься позже…
И тут же подумала, что не хочу видеть его во сне и позже тоже, поэтому добавила:
– Или уж лучше тебе вообще не беспокоиться, мы уж теперь как-то сами…
Сейчас покойный бывший муж казался мне незваным гостем – очень не вовремя, например, в самой середине затяжного ремонта, да еще и с пустыми руками, без подарка.
Он дыхнул на невидимое между нами стекло и написал пальцем на запотевшем клочке: «Мыши». Я видела слово нормально, а не в зеркальном отражении, заметила это даже во сне.
– Что – мыши?
«Пауки ушли»
– Нет, ну надо же! И что?
«За пауками – мыши»
– И?
«За мышами – сама»
– Не понимаю, – искренне сообщила я.
Его лицо исказилось, черты задергались, стали меняться. Словно невидимая рука скульптора решила поработать над лицом моего бывшего покойного мужа, только этот «творец» не правил ладонями глину – пластично и податливо, а резкими движениями ножа отсекал все лишнее. Подбородок становился тоньше, овал лица – нежнее, скулы поползли наверх. Это…
Все, на первый взгляд, стало логично и правильно. Это было зеркало, а в нем отражалась знакомое всю жизнь лицо. Мое лицо. Я видела его в смешных бантиках, а позже – впервые неумело намазюканное косметикой. Рядом с Филом, Китом, какими-то еще другими людьми, хотя чаще – одинокое. Мятое спросонья и шикарное перед вечеринкой. С горящими щеками – от температуры, волнения или стыда. Грустное и веселое.
Но никогда я не видела столько глубины и равнодушной черноты в своих глазах. Считается, что они у меня темные, но вообще-то приблизительно серые. Та самая радужка, которая меняет цвет в зависимости от освещения. Могут отразить голубое небо и стать серо-синими, могут потемнеть. Но никогда… Никогда не чернели до такой степени.
Глаза… Так говорили. Это будто ты, но с другими глазами.
– Эй, – я неуверенно протянула руку. – Здравствуй, Лейла. Или ты – Лилу?
Оно смотрело из зеркала. Молча, а еще – если это было отражение, то почему не повторяло за мной? Я улыбнулась, но лицо напротив осталось каменным.
– Это ты – «она», которая идет за мышами?
Отражение молча вбирало меня своими жуткими чужими глазами, засасывало, затягивало в непонятную бездну, так бывало в моих медитациях, но ощущалось совсем по-другому. Сейчас пульс материи был гораздо жестче, и глубина не дарила спокойствие и отдых, а только – какое безнадежное отчаянье мелкой-мелкой песчинки перед равнодушной вечностью.
Так продолжалось… Я не знаю, сколько времени, во сне оно вообще не линейно. Все это длилось, и длилось, и длилось, пока не прорезалось криком. Крик пришел откуда-то извне, кажется, меня кто-то звал Это вывело из транса, ослабило кольца ненасытного удава, назначившего меня жертвенным кроликом. Отражение дернулось, скривилось, обернулось на крик.
Я вскочила, споткнулась и, замирая от ужаса, полетела в зеркало, ожидая, что вот-вот в мое тело вопьется тысяча осколков. Но, пролетев его насквозь, я выпала почему-то в коридоре Никиной квартиры. На секунду мне показалось, что попала в то время, когда жила у Ники, уйдя от Феликса. Будто только вчера я застукала Марысю и Фила на даче, и проворочалась в этой квартире полночи, соображая, что делать дальше, а Ника, не спрашивая ни о чем, пыталась безмолвно утешить. И эти эклеры… Стоп, эклеры были, да, но не тогда, а потом, вернее, вчера…
Черт. Прошло десять лет, и Ника сейчас в больнице, а я здесь с Кристей, девочкой очень странного происхождения, и она…
Кричит. Это она кричит. Прямо передо мной в коридоре. С широко открытыми от ужаса глазами. В пижамной курточке с длинноногими фламингами.
– Это… Кристя, почему ты не в кровати и почему опять кричишь?
Она смотрела на меня с каким-то остолбенением.
– Ты… ты…
Указательный палец девочки неуверенно выписывал вензеля в воздухе. То замирал, указывая на кухню, то останавливался напротив спальни.
– Это я, – подтвердила. – Она самая. Вместе с тобой стою в коридоре и жду, когда хоть что-то станет ясно.
Никаких грабителей в доме не наблюдается. Кристя жива-здорова, а значит, самое страшное не случилось.
– Там… там была мама, – Кристя посмотрела на меня жалобно.
– Где?
– На кухне. Мама, а ты – за окном. Вы спорили, мама возилась с защелкой и орала: «Ты не пройдешь, тебя сюда не позвали»!». Я испугалась, что вы подеретесь и закричала.
– Но Кристя, – я обняла дрожащую девочку, – ты же видела, что я выскочила из спальни? Как я могла быть одновременно там и на кухне? Это сон, Кристя. А, значит, и мама тебе тоже приснилась.
«И мне все это приснилось», – подумала, успокаивая уже себя.
– Я видела, – заупрямилась девочка.
Но дрожь потихоньку уходила.
– А еще слышала, как мама ругала тебя за то, что на школу напали мыши. Откуда мама знает про мышей?
– Говорю же, сон. Это не она, а ТЫ знаешь. Твое подсознание рисует всякие разные картины. Просто скучаешь, и видишь маму во сне, будто все происходит на самом деле. И, может, пусть совсем немножко, но боишься мышей.
Я опустилась на диван, утягивая за собой и девочку. День был довольно тяжелым, и ноги уже не держали. Они всегда меня подводят первыми. Когда весь остальной организм настроен еще действовать и бороться, предательские колени подгибаются, и ноги наотрез отказываются сделать хотя бы шаг.
– Кристя, – сказала я. – Мы обе устали сегодня. И, честно говоря, еще не совсем отошли от шока. Знаешь, в психологии есть этапы переживания потери близких. Так вот – через полгода, это самый минимальный срок, когда сознание начинает возвращаться к нормальной жизни. Ты просто видела кошмар во сне, и тебе показалось, что это было на самом деле. Хочешь, сегодня ляжем вместе? На Никиной кровати, она полуторка, но довольно удобная. А мы с тобой худенькие, хоть и наелись на ночь пирожных…
Честно говоря, я была уверена, что Кристя откажется. Но девочка сразу сорвалась и с нескрываемым облегчением побежала за подушкой.
От Кристиных волос пахло яблочным шампунем и чем-то непередаваемо чистым. Так пахнут дети. Пусть и подросшие уже, и отпраздновавшие первые месячные и поллюции, но все равно еще дети.
Обоняние не обманешь. Запах чистоты и невинности, когда он исчезает?
Спали мы и в самом деле довольно просторно. И спокойно. Остаток ночи прошел без приключений.