Утром я позвонила в Кристину школу. Завуча звали Анастасией Игоревной, и голос ее оказался очень юным и очаровательным. Она говорила, немного пришептывая, и я сразу удивилась: как такая милота справляется с сонмом разнокалиберных монстриков, собранных в одном месте.
Исходя из моего опыта – личного и профессионального – завучи всегда были довольно властными и не терпящими возражений.
– Завтра, увы, мы тоже не учимся, – виновато произнесла Анастасия Игоревна. – Возможно и всю неделю. Это похоже на конец света. Никогда такого не видела. Эти мыши… Просто какое-то нашествие. Откуда они только появляются?
– Так много? – удивилась я, услышав в ее голосе затаенный ужас.
– Я же говорю: никогда такого не видела. Их просто тьма.
– Осень, – подумав мгновение, сообразила я. – Дожди. Вода в реке поднимается, наверное, просачивается в подвалы и подземные переходы. Те, кто обитает под землей, спасаются на поверхности. Их гонит вода.
– Может быть, – в нежном голоске Анастасии Игоревны послышались нотки сомнения. – Не утешающее, но разумное объяснение.
На самом деле, она, кажется, так не считала. Возможно, юная завуч очень боялась мышей, и иррациональный страх не давал разуму принимать очевидные вещи.
– В любом случае, успешной вам борьбы с вредителями, – улыбнулась я, хотя она меня не видела и оценить шутку в полном мере не могла. – Я позвоню завтра.
– Да. Конечно, спасибо, – Анастасия Игоревна, очевидно, с облегчением отключилась
Она наверняка задолбалась отвечать на звонки сотням родителям, объясняя, про нашествие мышей.
А потом сразу позвонили уже мне, и меня подкинуло, когда я услышала адрес вызова: улица Ефима Летяги. И дом тот же. Тот адрес, куда я собиралась съездить на днях, но так и не нашла на это времени.
Ножевое ранение. Два брата поссорились, и один нанес другому травму. Кажется, ударил ножом в щеку. Меня пригласили, потому что старшему из погодков было три года.
Обыкновенная хрущевка. Старые, крошащиеся бетоном ступени, специфический запах – тщательно замытые допотопной хлоркой следы жизнедеятельности кошек, откуда-то несет слежавшимся сигаретным дымом. Четвертый этаж, конечно, без лифта. Тринадцатая квартира.
На втором этаже я приостановилась. Перевела дух, огляделась. Отсюда тридцать лет назад исчезла Лейла Кейро с маленькой дочерью. Все казалось неправильным, скособоченным. Исчезновение должно быть связано с какой-то мистической тайной. Проход между мирами в мрачном готическом замке, на худой конец в одиноко стоящей старой даче, как в случае с нашей Марысей. Но не в этой бетонной коробке, которая просто кричала: «Я – обычная, все, что во мне может случиться – это пьяная драка или бытовое насилие. Никаких таинственных исчезновений! Призраки, давайте-ка идите себе мимо».
Я не была призраком, поэтому не приняла к сведению мольбы и угрозы старой хрущевки. Поднялась на четвертый этаж и толкнула обшитую древним дерматином дверь. За ней витал знакомый гул наряда, примчавшегося на вызов.
Вошла и…
На меня нахлынуло дежа вю. Странное дежа вю, но настолько яркое, что пришлось схватиться рукой за стену. И еще очень неприятное. Физически не хватало воздуха, и голова закружилась вовсе не в фигуральном смысле слова.
Узнавание квартиры как раз не удивительно, я же видела пусть и плохие, но фото с места преступления тридцатилетней давности. Жуть наводило другое: четкое знание, что за большим старым шкафом, который втиснулся между окном и письменным столом есть щель. Она, эта щель в черную бездну, тянула меня, выворачивая внутренности. В ней много лет назад сгинула пластмассовая рыбка, а теперь должна наступить моя очередь.
Откуда такая уверенность? Я сама затолкала рыбку в эту щель маленькими еще непослушными пальцами. Принесла в жертву бездне, которая смотрела на меня темными засасывающими глазами. Откупилась на время, которое пролетело в мгновение ока.
Будет лукавством, что в этот момент я не подумала о том, с большой вероятностью окажусь дочерью Лейлы. Просто доказательств у меня до сих пор не было никаких, кроме ощущения. Маленькая пластиковая рыбка, сгинувшая в черной бездне платяного шкафа, не может быть вовсе никаким доказательством. Как и старая фотография, где женщина моего типа лица смотрела, чуть улыбаясь уголком рта, а девочка, которая очень условно могла быть мной, капризничала, не желая оставаться навечно в квадратике картона.
– Алена Николаевна, – окликнул меня знакомый голос, вырывая из объятий небытия.
Я наконец-то огляделась и увидела вокруг людей. Юра Тапин, пара его ребят, судебный медик. Ну, да вызов-то был на поножовщину. На диване сидела молодая худенькая женщина с красными, припухшими глазами.
– Тапин, что здесь?
– Мальчишки подрались, – развел он руками. – Сопливые совсем, я не понимаю, что он говорит. Тарабарский какой-то язык. Алена Николаевна, чего делать-то?
Он кивнул на маленького белобрысого мальчишку, который с ногами забрался на табурет перед большим круглым столом. Пользуясь моментом, малыш с удовольствием запихивал в рот рассыпавшиеся из порванной пачки мармеладки в виде мишек.
– Это Славик, – тихо произнесла заплаканная женщина. – Артем с папой в больнице… Он звонил несколько минут назад, рану зашили. Здоровью не угрожает, только… Шрам, наверное, останется. Но ведь для мальчика – это же ничего, да? Вот если бы девочка… А для мальчика – ничего же?
– Для мальчика – ничего, – подтвердила я. – Скажите, а они часто ссорились?
– Как все дети, – всхлипнула она.
– Значит, часто?
– Ну… он же случайно, мальчики играли. Ума не приложу, как ножи достали. Мы же прячем…
– Как вас зовут?
– Ольга, – она опять всхлипнула.
– Ольга, как Славик относился к брату?
– Ну, ревновал, конечно. Но сначала он его очень ждал. Мы ему все рассказали, что у него братик появится, будут вместе играть. Он радовался, когда Артура из роддома принесли. А потом… Его словно подменили.
Знакомая ситуация. Я подсела к ребенку.
– Славик, ты знаешь, где сейчас Артем?
– Умей, – неожиданно четко и звонко произнес Славик.
Счастливо улыбнулся и потянул в рот очередного мишку.
– Нет, – покачала я головой. – Ты сделал ему очень больно, но он не умер.
Признаки эмпатии, способность понимать чужую боль впервые начинают проявляться года в два. У нормальных детей. Сейчас я скажу нечто криминальное, но не все дети невинны. В некоторых скрывается тьма.
Я отогнала ощущение рыбьего глаза, следящего за мной из сгущающейся темноты.
– Умей, – не согласился маленький монстр. – Он не пидет.
– Ты грустишь? – я решила подсказать. – Если Артем не придет больше, тебе будет грустно?
Он помотал головой и улыбнулся:
– Не пидет. Умей.
– А с кем ты тогда будешь играть?
– С папой! Есъи Атуй не пидет, папа будет игать. Атуй не умеет. Дуак.
– И что делать? – спросил Тапин.
– Ты собираешься вот этого монстра привлечь по нанесению средней тяжести? – я улыбнулась через силу.
Честно говоря, было вообще ни разу не смешно.
– Ну и? – Тапин юмора тоже не оценил.
– Оформляй бытовую травму, – вздохнув, я махнула рукой. – Что ты тут поделаешь? Родителям – первое предупреждение по ненадлежащему выполнению обязанностей. Пока без штрафа.
Я повернулась к Ольге:
– Вам предписывается посетить детского психолога. Скорее всего, понадобится не один сеанс для коррекции.
– Он же… Он случайно.
Я покачала головой:
– Не случайно. Налицо зачатки ущербной поведенческой реакции: добиваться любви через насилие, устранять препятствия физическим путем. Если не скорректировать, упустите формирование эмоционального интеллекта. Я не рекомендую, а предписываю. Если проигнорируете, в следующий раз он его и в самом деле может убить. Один эпизод с насилием повлечет за собой второй…
– Все ссорятся, – испуганно, но упрямо сказала Ольга. – Все мальчишки ссорятся. Он даже не понял, что сделал…
Я ничего не ответила. Терапия не сможет полностью подавить просыпающиеся инстинкты, но в большинстве случаев вовремя выявленные девиации берутся под контроль и загоняются так глубоко, что в течение жизни человек может жить свободно от темных порывов.
Щель между стеной и шкафом снова открывала черную бездну в моей голове, заливала разум древней тайной. Маленькая пластмассовая рыбка, поглощенная ей, подмигивала из небытия полустершимся глазом.
Тяжело дыша, я вышла на лестничную клетку. Все три остальные квартиры на этаже напряглись за молчащими дверями. Плевать. Я прислонилась к приятно прохладной, хотя и довольно обшарпанной стене. Тишина показалась блаженной, и я скривилась, когда одна из немых дверей скрипнула.
– Вы хотите чаю? – в глазах было темно, и сквозь эту муть я увидела смутный образ милой женщины неопределенного возраста. – Я – Рита. Рита Серебрякова. Соседка.
Я благодарно кивнула. Вообще-то не стоит пить или есть у незнакомых людей, особенно при исполнении, но сейчас я так устала, что было совсем не до инструкций. Кроме того, предписания рекомендовали, а не запрещали. И еще появилось любопытство, так как фамилия Серебрякова фигурировала в деле Кейро тридцатилетней давности.
– Вы бледная, – сказала Рита, – вам нехорошо?
– Нормально, – через силу улыбнулась я. – Просто нужно, действительно, выпить чаю.
От нее шло приятное спокойствие.
Квартира оказалась зеркальным отражением той, из которой я вышла. Только здесь не таилось ощущения древней бездны. Простая, но уютная норка. На низеньком столике – журналы с выкройками, типичные кружевные занавески на окнах, старая мебель, явно от бабушки, но сохраненная с любовью.
Я , кажется, немного пришла в себя. На кухне из-под кипящей на плите кастрюльки шел капустно-свекольный запах. Рита грела борщ.
Она кинула дольку лимона в исходящую паром чашку с задорным петухом и сразу спохватилась:
– Ой, не спросила…
– Я люблю с лимоном, – успокоила я ее. – Спасибо.
– Эта квартира словно проклята, – она поставила чашку на стол. – На моей памяти, уже которые жильцы, и у всех что-то случается.
– А вы давно здесь живете? – я сделала горячий кисло-сладкий глоток.
Чай показался просто божественным.
– Всю жизнь. – Рита улыбнулась. – Родилась, выросла, была счастлива и несчастна. Все в моей жизни связано с этим домом.
– Так что там с прежними жильцами?
– Сушки берите, – Рита пододвинула ко мне небольшую керамическую вазочку, в которой горкой высились маленькие кругляшки, обсыпанные маком.
Я, послав уже к черту все рекомендации, запустила в вазочку пальцы и вытащила хрустящую малышку. Вкусно. Я не ела сушек с детского дома.
– Прежние жильцы, – Рита села напротив меня, по-бабьи подперла щеку маленькой ладошкой. – Те, кто жили здесь до Серафимовичей, они просто разошлись. Ну, не совсем просто. Он ее за волосы выволок на улицу, ногами пинал, головой об асфальт бил. Жуть полная. Нормальный парень, даже не выпивал, а тут словно с катушек съехал. Мужики наши сначала растерялись, а потом уже кинулись его оттаскивать. Слава Богу, вовремя успели – не убил он ее. Свету в больницу отвезли, а он стоит, костяшки пальцев в кровь сбиты, сам весь такой бледный-бледный и словно в бреду приговаривает: «Спасибо, спасибо…».
– За что? – Не поняла я.
И еще удивилась. Рита сначала показалась мне женщиной уже далеко за полтинник, но сейчас, когда тошнота и муть в глазах прошли, а в голове приятно закружилось от чая и тепла, Серебрякова выглядела гораздо моложе. Сейчас ей на вид было лет тридцать.
– Благодарил за то, что убить не дали. Леша вроде как почувствовал, что помутнение находит, специально на улицу Свету выволок, чтобы остановили. Как-то так.
– Помутнение… – я потянулась за второй сушкой.
– Ну да, я же говорю – нехорошая квартира. Вроде как нормальные люди заселяются, а проходит время – и что-то в них словно ломается. Одна женщина с балкона выбросилась, я маленькая еще была, не помню, конечно, но мама рассказывала.
– Мама? – переспросила я.
Захотелось протереть глаза. Сейчас передо мной сидела молодая девушка, которая в момент трагедии в семье Кейро еще и не родилась. Если на лестничной клетке я решила, что разговариваю со старшей Серебряковой, которая давала показания тридцать лет назад, но сейчас поняла – это же ее дочь. Кстати, да. Свидетельница ждала ребенка. Это зачем-то было упомянуто в протоколе допроса.
– Потом Лика жила, – продолжала Рита, – ее я уже помню, молодая, красивая, очень веселая, пока вдруг стремительно стареть не начала. Конфетами меня кормила тайком от мамы. Ее в ванной со вскрытыми венами нашли. Затем дядь Игорь заселился, он одинокий был, так спился. Через год, как квартиру купил, чертей начал по ней гонять. В больнице, кажется, и умер. От цирроза, вроде, но точно не уверена. Потом какой-то его молодой родственник тут жил, племянник, говорили, я с ним толком и не знакома была. Он всегда словно старался по подъезду незаметно домой проскользнуть. Странный такой, человек-невидимка его ребятня называла. Шапку, которую он даже летом носил, нахлобучит по самые глаза, и – юрк – только и видели.
– А с ним чего?
– Психушка увезла, – вздохнула Рита. – Когда он скрываться перестал, то принялся по подъезду полным голышом ходить.
– Это как?
– А вообще без всего. Правда, недолго музыка играла, – улыбнулась Рита. – Пара дефиле в стиле «ню», и соседи полицию вызвали, а те уже – психушку. А вот теперь – Славка. Да что ж это такое, малыш же совсем.
– Малыш, – согласилась я. – Скажите, Рита, а Ольга с мужем к детям хорошо относились?
Она пожала плечами:
– Да нормально. Как все. Иногда, конечно, из себя выходили. Мальчишки-погодки, хулиганили братишки – будь здоров. Но любили их, это же чувствуется. И если вы имеете в виду, что били они их, издевались – этого нет, никогда не было. Даже на секунду представить не могу.
Рита вдруг бросила на меня быстрый, испытывающий взгляд. Словно проверяла: можно или нет рассказать мне что-то такое, о чем нельзя больше никому.
– Рита, вас что-то беспокоит, – я решила ей помочь. – Вы изначально меня позвали, не просто чаем напоить, так?
Она немного смутилась:
– В первую очередь, чаем. Вы и в самом деле очень бледная. Но… Я слышала, как говорили, что вы – психиатр, так?
Я покачала головой:
– Вообще-то детский психолог. Вы хотите получить консультацию?
– Просто спросить, – торопливо проговорила она. – Ничего, что детский. Я как раз про наследственные заболевания. Дело в том, что у меня мама очень боялась этой квартиры. И как назло все сделки по переезду срывались, бывает же такое? Я думала, что она так, блажит, но когда мама умерла, я сама…
– Что – сама?
– Сама стала этой квартиры бояться. Иногда кажется, что из-под порога словно черный дым идет. Ну, это самовнушение, наверное? А еще… Они все, кто жил в этой квартире… Сначала, вроде, производили впечатление вполне здоровых людей. А проходило время, и я замечала, как эти жильцы меняются внешне. Знаете… такое… Впалые серые щеки, потухшие глаза, волосы нездоровыми паклями, дрожащие руки, костлявость…
– Ну, – я сделала большой глоток уже остывшего чая. – Вы сами говорили, что у них всех были проблемы со здоровьем. Может, такое совпадение: в квартиру заселялись больные люди. А не наоборот: они начинали болеть здесь. Может, что-то с материалами при строительстве дома было не то… Ну, токсичность повышенная, блоки некачественные, краска протухшая…
Конечно, я знала, что не все в порядке и с этим домом, а тем более – с квартирой, в которой из-за темной щели между окном и шкафом и спустя тридцать лет глядит мертвым глазом пластиковая рыбка, и она – совсем не рыбка, не игрушка, а нечто совсем иное.
– Так дело то в том, – Рита покачала головой, – мне кажется, что они все становились жутко похожими со временем. Вы понимаете?
– Боюсь, не совсем.
– Въезжали абсолютно разные и по возрасту, и по полу, и по внешности люди. А проходило время, и я вдруг замечала, что здороваясь на лестничной клетке с человеком, называю его именем предыдущего жильца. И нет, это не элементарная рассеянность. Они и в самом деле становились на одно лицо и фигуру. Ничего общего не могло быть между Ликой, семейной парой Светой с Лешей, алкоголиком дядей Игорем неопределенного возраста и его молодым племянником. Ну, в смысле между двумя последними могло что-то родственное проявиться, только возраст у них был слишком разный. Особенно жутко по Лике… Она последнее время пыталась помощью косметики себя в порядок привести, только размалеванное серое лицо со впалыми щеками выглядело жуткой маской. Я, маленькая, очень ее боялась. И это меня так мучило: помнила же, какая она добрая, а подойти не решалась. Кажется, Лика понимала, в чем дело: почему я ее избегаю, и ее это очень расстраивало.
– Не повезло вам с соседями, – рассеянно ответила я. Так как думала о своем. – Но вот Серафимовичи выглядят вполне здоровыми. С мальчиком, конечно, нужно психологу поработать, но это устранимо.
– Это пока, – сказала Рита. – Они недавно переехали. И, поверьте мне, все только начинается. Лучше никому не заселяться в эту квартиру. И вам ходить сюда не советую.
Она посмотрела на меня как-то неожиданно жестко, в ясном взгляде прорезалась старческая мудрая жесткость. А через секунду опять Ритины глаза засияли молодым любопытством.
– Рита, – я вздохнула, отгоняя сонный морок. – Как психолог я должна вам посоветовать больше гулять на свежем воздухе перед сном, слушать классическую музыку и пить теплое молоко на ночь. Впрочем, я могу это посоветовать абсолютно всем, хотя, честно говоря, и сама из всего перечисленного мало что делаю регулярно. Никакого психического заболевания у вас, по крайней мере, на первый профессиональный взгляд, нет. Я бы даже обычный невроз у вас не стала диагностировать. Вы нормальный человек вокруг которого творятся странные дела.
Я была в такой же ситуации, как и она, чего уж скрывать?
Взгляд у Риты хороший – добрый, понимающий и очень неглупый.
– Все дело в квартире, так? – она поняла меня правильно. – Не во мне вовсе?
– И… Думаю, вы знаете про место, на котором стоит ваш дом. Про Ефима Летягу.
Почему-то я была уверена в своей правоте.
– Конечно, моя мама изучила этот вопрос. Тут было что-то вроде фермы пушных зверей.
– Да, все так…
– Мама говорила про нехорошие вибрации – убивали животных, много и каждый день, земля пропитана кровью. Но дом-то большой на этом месте стоит, а квартира такая жуткая в здании всего одна. Так же не может быть, правильно? Тогда бы весь дом, ну… Заливало бы, крыша рушилась или горел бы постоянно, как-то так… И раньше в этой квартире ничего не наблюдалось. До…
Рита замолчала, словно вспоминая.
– До чего? – не выдержала я.
Рыбка пялилась на меня черным глазом из темноты.
–Это опять же, по рассказам мамы, – предупредила Рита. – Я тогда только в проекте… В смысле, мама была беременной, когда первый случай в доме произошел.
Я знала про этот случай. Но не выдала себя ничем. Мне нужна была иная версия, не под протокол.
– Около тридцати лет назад, как раз накануне моего рождения. Жила молодая пара с ребенком. Мама говорила, что они ее Леля звали. Оля, наверное, а как их – не помню, имена какие-то сложные. Не русские, кажется. Мама говорила: то ли цыгане, то ли армяне. С них-то все и пошло, вся эта чертовщина, хотя ничего не предвещало. Молодые совсем, хорошо жили, дружно, пока странная история не произошла. Парня нашли мертвого, а женщина с дочкой исчезла. Вроде, как инфаркт у него случился, представляете? Ему лет двадцать было, какой инфаркт? Соседи шушукались, он что-то очень плохое жене сделал, она его прокляла, а вместе с тем и квартиру. Дочь забрала и пропала. Такое вот говорили. Если они цыганами были, то с проклятием вполне история вяжется, вы не думаете?
Она посмотрела на меня.
– Может быть…
Не думаю, что чета Кейро была цыганами. И что армянами – тоже. Я вообще не понимала, из каких мест приехали их предки.
– Если дело в проклятии, то, скорее всего, он ей изменил.
– Почему? – удивилась я неожиданному повороту сюжета.
– Прекрасно все под это сходится, – авторитетно заявила Рита. – Классическая женская месть. И подобное проклятие очень сильное, от измены сердце так рвет, что боль на несколько кварталов вокруг разливается, и мыслить здраво уже не можешь. В таком состоянии все что угодно сделаешь, хоть потом и жалеть очень будешь.
– Может, и измена, – согласилась я, поднимаясь.
– А еще мама говорила что-то про Красную Луну, – вдруг вспомнила Рита. – Луна, говорит, в тот вечер была странная.