Естественно, Нику я совершенно не хотела пугать, поэтому решила ничего не рассказывать ни про улицу Ефима Летяги, ни про первые месяцы жизни Кристи в ритуальном агентстве и что ей все еще мерещатся всякие жуткие вещи по ночам. И про мышей тоже решила не говорить, и Красную Луну. Сами разберемся.
Зато мы обе и в красках расписали первый Кристин рейд в качестве нового помощника инспекции детского счастья.
Ника сидела на кровати, в руках ее мелькали спицы, к которым, подергиваясь, тянулись три нити. Красный, белый, голубой… Пока она только разгонялась, и этих клубков было достаточно, но я знала, что на этом Ника не остановится. Вот-вот появится желтый, а за ним – зеленый, потом немного коричневого. Я знала все оттенки этого прошло-будущего шарфа. Скоро Ника вся будет опутана пушистыми лучами радуги.
– А, между прочим, парень этот, которому мы штраф выписали, очень симпатичный. Просто вылитый эльф из сказки,– я искоса посмотрела на Кристю: как она отреагирует.
Ну, конечно, уставилась в окно с напряженно равнодушным видом.
– А потом оказалось, что его работодательница содержит еще и бюро ритуальных услуг, представляешь? – я решила соскочить с темы, не хотела смущать девочку еще больше. – Эльф из похоронного агентства, как тебе такой жизненный поворот?
Я засмеялась, надеясь, что Ника тоже повеселится. Но она сегодня выглядела немного рассеянной, то и дело отвлекалась от вязания и сверлила то меня, то Кристю взглядом, пытаясь выяснить что-то за нашей искрометной радостью от приключения.
Внешне Ника уже гораздо лучше, почти так же, как всегда до несчастного случая в ванной. Только вот беспокоилась о чем-то. Наверное, вычисляла, как Кристя еще попыталась мне навредить.
– Деточка! – наконец, не выдержав, сказала она Кристе.
– Знаю, знаю, – пробурчала та. – Сходить за виноградным соком? Могли просто сказать, что вам нужно поговорить без посторонних ушей. У тебя вся тумбочка этим соком забита. Лучше я просто погуляю.
Когда за ней закрылась дверь, Ника одобрительно кивнула:
– Умная девочка. И прямая, бесхитростная…
Без всякого намека. Бесхитростность Кристи в глазах Ники прямо указывало на то, что она не была родной дочерью Марыси. Ну, вот вообще не могла ей быть.
– Прямая, – кивнула я. – Немного даже зануда.
– Как вы уживаетесь? – спросила Ника, откладывая вязание в сторону.
Разговор намечался непростой.
– Да почти хорошо, – не стала я кривить душой. – Помаленьку сближаемся. Если ты имеешь в виду запугивания и покушения на мою жизнь, то они прекратились. Не знаю, пока или совсем.
– Может…
– Может, это и не она вовсе, – отрезала я. И добавила. – Хотя мне гораздо тревожней, если это кто-то извне точит на меня такой острый и огромный зуб. Все-таки с Кристей мне справиться не в пример проще, чем с неизвестным злоумышленником, кто бы он ни был. А вообще, Ника, не заводи больше разговор о том, кто чей ребенок. Напомню, что твои подозрения в этом случае меня тоже касаются. Может, это я – носитель угрозы для общества…
– Ты привязываешься к девочке, – вдруг улыбнулась Ника.
– Возможно, в будущем я смогу ее даже полюбить. Она славная.
– Не сможешь, – покачала головой Ника.
– В Кристе скрывается еще пара-тройка жутких секретов, которые ты собралась мне выдавать дозировано?
– Не в этом дело, – Ника вдруг горько вздохнула. – Слушай, Аля, мы никогда не говорили, но… Ты разве не замечала, что просто не в состоянии никого любить? Вообще…
– Опа-на, приплыли.
Это было более, чем неожиданно. И сразу почему-то вспомнилось, как Эшер недавно сказал: «Ты не любишь детей. Сочувствуешь, жалеешь, хочешь помочь, но не любишь»…
– Ты не любишь… – вдруг докатилось до меня эхом. Только прозвучало это на самом деле. Это произнесла Ника.
Как всегда, словно прочитав мои мысли.
– Я пыталась тебя научить любви, – сказала она. – Наверное, хоть немного у меня получилось. Бедная ты моя…
– Вообще ни разу не бедная! И тебя я очень люблю.
Она опять помотала головой:
– Ты не способна. Знаешь, я бы никогда не поверила, что человек может быть лишен чувства… самого важного. Бывают эмоциональные тупицы, социопаты, люди с алекситимией, не умеющие сопереживать, а ты все это можешь – и переживать глубокие эмоции, и проявлять сочувствие, только… не любить.
– Ника, ну о чем ты говоришь… Какая разница? Разве любить и сопереживать с точки зрения эмоций – не одно и то же? Я же вышла замуж за Феликса, смею тебе напомнить.
Она с досадой расправляла нити. Красная впилась в голубую, а белая обиженно завязалась сама на себе мертвым узлом. Стоило оставить вязание на три минуты без присмотра, и клубки принялись жить своей, очень, надо сказать, запутанной жизнью.
– Нет, – покачала головой Ника. – Ты терпела. А Феликс, да, он любил тебя. Очень. И потом… тоже. Он и с Марысей связался от какого-то дикого отчаянья. Потерял надежду пробить… твою нелюбовь.
Красная нить, дернувшись в ее пальцах, порвалась. Ника смотрела на разрыв с недоуменным видом, не могла поверить, что это она натворила. От досады на меня, за какой-то мой грех, который я сама не понимала.
– Это уж слишком, – и в самом деле, разговор переходил все грани разумного. – Давай вообще эту тему оставим, ладно?
– Скажи, почему ты живешь одна? – вдруг спросила Ника.
Глупый совершенно вопрос.
– Нравится, – я начала объяснять исключительно от неожиданности. – Мне это не доставляет никаких неприятных ощущений. Скорее, даже наоборот. Да нет, не скорее, а точно – наоборот. Мне нравится мертвая тишина в квартире, я никогда не включаю чего-то «чтобы бормотало».
Я знаю на самом деле много людей, которые не выносят молчащие квартиры. В этом случае они «заводят» телевизор, чтобы что-то постоянно болтало рядом с ними. Им совсем не важно, что именно, главное – наполнить пустоту.
У меня не было телевизора. И надобности в нем тоже.
– Стены не давят на мою психику, – продолжила я перечислять. – Меня одиночество не пугает, нет нужды в ощущение близкого человека рядом. Я не люблю обниматься. Совсем.
– Знаю, – кивнула Ника. – И это пугает МЕНЯ. Ты не заводишь постоянных любовников, у тебя никогда не было близких подруг, даже домашних животных…
– Я одна что ли такая? – искренне удивилась я.
Но Ника, кажется, не слушала. Ее словно несло:
– Только бедный Никитка неизменно мчится по любому твоему зову.
Я хмыкнула:
– Не такой уж он бедный и не с такой уж готовностью и мчится… И вообще… С чего это мы обо мне тут начали? На самом деле, я тут дано собиралась с тобой поговорить, как с человеком… – секунду подбирала правильные слова, – знающим историю нашего города.
– Скажи лучше прямо – со старухой, которая живет уже здесь почти сто лет, но пока не потеряла память…
– Ника! – строго сказала я. – Прекрати. Давай к делу… У меня вопрос по улице Ефима Летяги.
– Ого! – прищурилась Ника. – И что именно тебя интересует?
– Там была живодерня когда-то, – я поднялась и прошлась по палате. – Живодерня Ефима Летяги. А потом построили район хрущевок. А до них? Не может же бельмом светиться пустырь в центре старой части города столько лет…
– Не может, – покачала головой Ника. – Но он был. Заросшее бурьяном поле. И поверь мне, никто на это поле ночью ни за какие деньги ногой бы не ступил. Да и днем старались обходить стороной.
– Вот как…
– Плохое место, – подтвердила она. – Очень такое… мертвое. Знаешь, вот есть кладбища, там мало кто прогуливается просто так, из любви к местному ландшафту, лишний раз страшновато мертвецов потревожить… А все равно на погостах, тех, которые нормальные, без чертовщины, там умиротворение какое-то чувствуется. Тишина, покой, птички негромко поют… – меня даже немного напугали мечтательные нотки в голосе Ники.
Но я тут же вспомнила агентство ритуальных принадлежностей Белль, даже приятное шуршание траурных лент на сквозняке, запах сухих ароматических смесей, от которых клонило в сон, вкусный тыквенный латте, и вынуждена была в чем-то согласиться с Никой.
– А есть места такие… – продолжала она, – жуткие, неупокойные, там никакого мира, даже загробного не может быть. Жуть, хтонь и прочая, противная естеству человека атмосфера. Как в открытом космосе, куда нельзя соваться без скафандра, тут же погибнешь. Или на земле – есть районы, в которых ядовитые испарения. Вот после «пушнины Летяги» такое место и осталось. Чистое поле, а между нехоженой травы —останки сгоревших зданий. Сгорела его, как ты говоришь, живодерня. Все сгорело. Мы ребятишками проказничали, лазили, как все дети, куда запрещали, но вокруг поля будто круг кто-то очертил – нельзя и все.
– Таких мест, типа скотобоен, разве мало в каждом городе? – удивилась я. – Так бы и зияли населенные пункты проплешинами нетронутых полей.
– Не то, – покачала головой Ника. – На Летягинской живодерне, по слухам, творилось нечто совершенно противоестественное. Жуткие слухи ходили даже в моем детстве, хотя к тому времени уже не один десяток лет прошел.
Она помолчала, раздумывая, говорить или нет. Наконец нехотя и глядя куда-то в сторону выдавила из себя:
– Вроде как во дворе живодерни видели ребятишек, с человеческими лицами, но покрытых шерстью и с хвостами, и существа эти передвигались на четвереньках.
– Оборотни что ли? – уточнила я.
– Ну… как бы ни совсем. Плоды «любви» лисы и человека.
– Чушь, – фыркнула я. – Человека и лисицу скрестить невозможно. Даже выведенные волколисы не дают потомства. Да если и так… На кой это кому-то может понадобиться? Монстров разводить…
Я произнесла это, и прикрыла рот ладонью. Стало как-то не по себе. В довольно светлой палате, со свежевыкрашенными бежевыми стенами, словно промелькнула тень. И что-то задело по ногам. Как тогда, в мастерской у Клары перед картиной. Но там сама атмосфера вводила в некий мистический транс, а тут-то, в самом центре медицинской мысли…
Ника улыбнулась:
– А я разве говорю, что это было? Ты спросила, почему место пустым стояло. Такие сплетни – одна из причин. Возможно, из самых веских. Самого Ефима Летягу я не застала, – напомнила она. – Он погиб, когда я еще не родилась. Во время беспорядков его убили. Сколь веревочке не виться… А считался фартовым после того, как из жуткого пожара выбрался. Его ферму явно кто-то подпалил, все сгорело дотла. Жена погибла, а он с сыном выжил. У Ефима страшное пятно на поллица от ожога до конца жизни осталось. Может, его так и пометили…
– Да кто?
– Никто! – Ника опять проворно замелькала спицами.
Я вдруг вспомнила, как готовилась к этой встрече, чтобы не потревожить случайной фразой покой Ники, и улыбнулась про себя: вот кто кого сейчас напугал больше?
– А в легенде не говорилось случайно, что с пустыря по ночам доносился вой замученных лисиц? – спросила я.
– Ну, вот видишь, ты же такая умница, что сама все знаешь…
– Вы уже поговорили? – на пороге появилась недовольная Кристина. – А то на улице холодно, а в больнице пахнет так… В общем, мне не нравится, как пахнет.
Она скорчила брезгливую рожицу.
– Поговорили, – улыбнулась я. – На сегодня в любом случае хватит. Но мы продолжим, да, Ник?
– Как скажешь, – вздохнула Ника и вдруг легонько хлопнула себя по лбу. – Да что с моей памятью! Я же хотела собственно сразу сказать главное. Видно, удары головой не проходят без последствий. Послезавтра, если все будет в порядке, меня выписывают.
– Ура, – как-то неожиданно неуверенно сказала Кристя.
Я же наоборот, не могла скрыть радости.
– Это же чудесно! Я тебя заберу, только позвонишь накануне, ладно?
Кристя оказалась довольно симпатичной девочкой, но впереди замаячило главное – свобода! И то самое, с нетерпением предвкушаемое одиночество, которое меня вовсе не угнетало.
Когда мы добрались домой, я первым делом кинулась к ноутбуку. Пока он включался, поставила воду для макарон. Я собиралась на всякий случай еще раз прошерстить информацию, которую мог дать интернет о Ефиме Летяге. Учитывая новые вводные. Надежды было мало, но все-таки…
Родился в семье ясачного торговца… Так, что значит «ясачный»? А, кто бы сомневался, «ясак» – это налоговый сбор на пушнину, ясачный, значит, торгующий мехом. Окончил неполные семь классов реального яругского училища, сдал экстерном экзамен на аттестат. Что ж, у товарища, который нам совсем не товарищ, был довольно высокий ай-кью…
На клавиатуру свалился старый медвежонок, которого я усадила на стол рядом с какой-то деревянной пирамидкой – Ника была уверена, что кактусы и пирамиды нейтрализуют вредные излучения от гаджетов.
– Вы что-то имеете сказать по поводу торговых рядов семейства Летяги? – спросила я его, а на кухню просунулась мордочка Кристи.
Увидев, что разговариваю сама с собой, она удивилась:
– Показалось, смотришь кино. Или сериал…
Я быстро захлопнула крышку ноутбука, хотя ничего криминального в изучении биографии пламенного революционера не было. Просто я-то знала, какая инфернальная бездна скрывается за официальными строчками. Теперь на них лежал какой-то невидимый флер запредельной порочности, и мне совсем не хотелось, чтобы Кристя пусть и не явно, но как-то прикоснулась к этому шлейфу.
– Ничего, – сказала я. – Разговариваю со своим… наверное… старым другом.
– Фу, – Кристя глянула на распотрошенного мишку. – Понимаю, почему ты стыдишься вашего близкого знакомства.
Мне стало стыдно за то, что так и не привела в порядок возможного друга детства.
– Как раз собиралась его зашить…
– Ладно, – зевнула Кристя, – у меня завтра с утра он-лайн алгебра. Рано-рано…
– Карантин в школе не сняли? – удивилась я.
– Не-а… Там все еще с мышиным нашествием борются. Я – спать…
– Стой, а макароны?
– Ну не на ночь же? – Кристя посмотрела на меня осуждающе и возмущенно вышла.
Словно не она со мной уминала на днях в два рта эклеры в одиннадцать вечера.
Я вертела медвежонка в руках, ненароком думала, что нужно пришить ему пуговицу на месте потерянного глаза. А еще лучше – приделать настоящие кукольные, я где-то видела, что такие продаются. Тогда у медвежонка будет вид задорный и веселый, а не как сейчас несчастный и беспризорный.
Ладно, эту информацию про Ефима Летягу я видела, ничего нового. А вот бросать с разодранным пузом пусть и забытых, но друзей – так не пойдет.
– Так не пойдет, – строго сказала медвежонку, косящего единственным глазом. – У тебя сейчас слишком подозревающий всех и вся вид…
Я знала, где у Ники коробка с иголками и нитками. Там же нашелся крошечный пакетик, куда она складывала оторвавшиеся пуговицы – чтобы не потерялись. Некоторые из них возвращались на место, а часть оседала в этом запаснике. Как и ожидалось, я нашла в нем подходящую по размеру – большую, голубую, с крошечным цветком посередине.
– Посмотришь временно на мир «на голубом глазу», – попробовала пошутить я.
Медвежонок, как и все и всегда, не стал смеяться над моей очередной неудачной шуткой. Он выглядел напряженно расстроенным, когда я нацелилась иголкой в грустную замурзанную мордочку.
И тогда эта игла словно пронзила мое сердце. Не на самом деле, конечно. Просто кольнуло, очень сильно кольнуло под левой грудью, сдавило дыхание. Я ощутила невыносимый ужас потери, и как ладони скользили по складкам простыни, а затем – по жестким пружинам под матрацем. Моя детдомовская кровать, я словно опять оказалась в том времени и пространстве.
– Асик, – вырывалось вместе со всхлипами, – Асик…
И горе – такое огромное, всеобъемлющее, горе, тянущее в неизбежный и неотвратимый провал одиночества, туда, откуда никогда не будет выхода. Потому что он не придет больше, раз я потеряла Асика, никто не придет больше ко мне…
А потом – прохладная ладонь, оттопыренные уши, вздернутый, как у Буратино нос:
– Не реви, а то все мозги выревешь. А их и так у тебя мало. Сдался он тебе, этот паршивый медведь. Пропал – и хорошо. Я отдам тебе трансформер, помнишь, ты же хотела? И карточки с покемонами. И конфеты вот есть, держи…
В мокрой от моих слез шершавой мальчишеской ладони – шуршащие фантики с приятной конфетной тяжестью.
Я схватилась за эту ладонь, пораженная новой напастью: а если и правда все мозги сейчас вытекут вместе со слезами? И буду, как те дети, из особого корпуса, с которыми никто из наших старается не играть?
– Кит… – я говорила сама с собой, но уже возвращаясь в реальность. – Я вспомнила, что у тебя в детстве были цыпки…
Медведя звали Асик, его и в самом деле подарил кто-то, кто был мне очень дорог. Я таскала Асика везде с собой и кормила по утрам, тайком от дежурного воспитателя, кашей. Шептала в крошечное плюшевое ухо какие-то свои маленькие секреты. И ждала, что тот, кто подарил мне медвежонка, однажды вернется.
Подсознание расставило «маячки» в виде старых игрушек. Сначала пластиковая рыбка, теперь медвежонок… Я как Мальчик-с-пальчик возвращалась к истине по этим разбросанных детством крошкам. Что будет следующим?
Медведя звали Асик, а брата Оскара Кейро – Асир. Я покрутила пришедшую мысль в разные стороны. Она выглядела и слева, и справа довольно сомнительно. Попадание в имя не стопроцентное. Возможно, я пыталась назвать игрушку Асей. Кажется, в нашей группе была девочка с таким именем, красивая, с большими голубыми глазами, похожая на куклу. Или мне сейчас это только кажется, и девочку звали совсем не так, и появилась она в моей жизни уже позже, в школе. Подсознание расставило приманки и устранилось от дальнейших телодвижений. Залегло на дно. Оставив последнюю крошку: однажды Асик исчез, и это было ни с чем несравнимое горе.
Утешить его, пожалуй, могли только трансформер, куча конфет и стопка карточек с покемонами.
Кит забрал у меня медведя, но отдал себя и все, что у него было.
Я вытащила из сумки телефон.
– Кит, – сказала в напряженное молчание. – Я вчера узнала: какая-то галактика со всей дури врезалась в четыре соседних.
– И что?
Расчет был именно на это – Кондратьев удивится и включится в беседу. Ни один человек, каким бы отстраненным или обиженным он ни был, не устоит перед внезапным известием: в космосе происходит черт знает что.
– Я думаю, на нас повлияла ударная волна от столкновения. Поэтому наговорили друг другу всякого странного…
Наговорил вообще-то Кит, но если я ему сейчас скажу это, Кондратьев снова взорвется.
– Когда эти галактики столкнулись? – неожиданно спросил он.
– Точная дата мне неизвестна, – я пожала плечами, забыв, что он этого не видит. – В пределах двухстах девяноста миллионов световых лет. Но очень вероятно, что Земли ударная волна достигла именно к тому часу, когда мы поссорились.
Он засмеялся, и у меня отлегло от сердца. В этом мире все могло меняться, сталкиваться, взрываться, но Кит должен оставаться неизменным и непоколебимым. Иначе моя точка опоры начинает ходить ходуном.
– Ты опять все превратила в какое-то представление, – сказал Кит. – Столкновение галактик, звездный фейерверк… Надо же было придумать!
Вообще-то не придумала, я и в самом деле прочитала об этом утром в ленте «Дзена». Но не успела сказать, так как Кит уже отключился.
Вода для макарон наполовину выкипела, пришлось ставить заново. В отличие от Кристи, меня сегодня приступ правильности не посетил. Я хотела есть зверски, словно только что пробежала стометровку.