Когда я вошла в «Лаки», все головы повернулись в мою сторону. Вот что макияж животворящий и наряд приличный с человеком делают. Прическа, туфли на шпильках, бежевый брючный костюм, длинное светлое пальто из мягкого кашемира. Эшер сделал вид, что собирается присвистнуть.
В мои планы не входило впечатлять ни постоянных клиентов Эшера, ни его самого. Сегодня у меня был визит в приличный дом, подработка, которую накануне своего падения в ванной подогнала Ника от старых знакомых Михаила Ефимовича, а для консультации к таким людям я всегда собиралась тщательно. Девочка из очень обеспеченной семьи попалась на воровстве каких-то пластиковых колечек в дешевой лавочке. На самом деле то, что для родителей явилось шоком, было простым желанием обратить на себя внимание.
Это, кстати, не такая уж редкость, когда дети, у которых дома – полная чаша, вдруг начинают воровать какую-то мелочь из магазинов. Имея при себе достаточно карманных денег, чтобы купить сто таких дешевых заколок или банок газировки. Самые распространенные правонарушения среди малолеток из приличных семей как раз мелкие кражи. Затем идут грабежи и нанесение побоев.
Историю замяли, но меня пригласили, чтобы в неофициальной обстановке во избежание «вынесения сора из избы» провести несколько бесед. «Изба» там была ого-го какая, платили очень хорошо, а ещё у них угощали бесподобным капсульным кофе, так что ездила я в загородный дом маленькой воришки не без удовольствия. Хотя работа не казалась такой уж легкой – девочка выглядела очень милой, но, как это часто бывает, внутри чистого ангела торжествующе плясал черт. Чем глубже я заходила в ее закрытое сознание, тем больше удивлялась темным углам и пыльным завалам. В общем, история обещала быть долгой и нелегкой, но довольно интересной.
Именно после таких встреч мне, как никогда, хочется заехать в «Лаки». Нет, не выпить – чаще всего я за рулем. Просто посидеть. Послушать музыку, вдохнуть ни с чем несравнимый аромат хорошей кожи диванов, лакированной стойки, горького с кислинкой кофе, сладкого тягучего вермута и черного шоколада. Возможно, кто-то видел в «Лаки» простую забегаловку с претензией на понты. Только красота в глазах смотрящего, не правда ли? Рай каждый устраивает для себя: где может и как может.
Я протиснулась к стойке между двумя спинами в почти одинаковых кожанках. Парни синхронно оглянулись. Две пары веселый глаз, два еще довольно нежных, не натруженных бритвой подбородка. Молодые совсем.
– Девушка, вы…
– Девушка занята, – пришел на помощь Эшер.
– Сегодня многолюдно, – констатировала я, с досадой понимая, что вокруг бара все забито кожаными куртками и толстыми свитерами. – Тебе нужно нанять пару крепких вышибал.
– Студенты, – ответил он улыбаясь. – День стипендии. До следующего месяца их опять не будет.
– А мне…
– Запасной столик в углу, – кивнул он. – Прости, но сегодня, как видишь…
Он развел руками.
– Ладно… – за столиком мне нравилось меньше.
Но сегодня и в самом деле яблоку негде упасть, и свободным оставался только столик в углу. Тот, за которым я когда-то впервые увидела Марысю. Его почему-то сторонились все завсегдатаи, да и случайные «пробегавшие» в «Лаки» тоже не очень-то жаловали. Может, была в этом углу какая-то темная магия, но скорее всего, отталкивал вид: взгляд упирался в стену, и музыка почти не долетала сюда, и пробираться к нему через весь зал неудобно.
Я мужественно отразила все попытки полупьяного флирта по пути к столику, уже зверея, несколько раз ударила по тянущимся рукам.
– Девушка…
– Девушка занята, – рявкнула я в конце концов.
И в самом деле в темном углу оказалось спокойнее. Эшер, виновато улыбаясь, принес мне что-то легкое, свежее, с невесомым послевкусием лаванды. У меня даже не было возможности спросить задерганного бармена, что это такое. Но угадал мое состояние сегодня он точно. Впрочем, как и всегда.
Я медленно тянула через трубочку свое настроение, думая о девочке, у которой все было, но этого всего ей оказалось мало. Девочка хотела того, что невозможно купить, а оставалось только украсть. И это вовсе не вещи.
То, что невозможно купить, это всегда не вещи…
– Алена…
Я собиралась в очередной раз рявкнуть, но подняла голову и ахнула:
– Мартын?!
– Здравствуй, Алена, – сказал Лисогон вполне приличным голосом. – Я специально тебя искал. А ты…
Он оглядел меня с ног до головы и, кажется, собирался присвистнуть.
– Ну, ты даешь…
– Я иду с важной встречи, – вообще-то совсем не обязательно было перед этим Лисогоном отчитываться. Особенно после того, как чуть не сломала спину, когда тащила его в гостевую комнату.
Кстати, охотник на лисиц сегодня по какому-то случаю тоже принарядился. Ну, как – принарядился? Кто-то умеет носить хорошие вещи, а кому-то это совершенно не дано. По крайней мере, на нем сейчас вместо привычной потрепанной камуфляжной формы красовалось короткое твидовое пальто, прямые джинсы и водолазка цвета сильно потемневшей травы. Смотрелась эта униформа городских денди на кряжистом охотнике за лисицами…
Скажем так, если кого-то одежда меняет, то в случае с Мартыном Лисогоном это было безнадежно. Плохая идея: деревенского увальня обрядить во фрак, который ему узок размера на два. Особенно в плечах и… Я окинула оценивающим взглядом его крепкие бедра, туго обтянутые джинсами…
Видимо, что-то этакое отразилось у меня в глазах, так как Мартын вдруг смутился.
– Я искал тебя… – он повторил, кашлянув.
Смущенный охотник на лисиц – то еще зрелище.
– И чего ты искал меня, Мартын Лисогон? Я же не лисица, чтобы за мной охотиться. А, значит, не вхожу в сферу твоих интересов.
– Хотел сказать спасибо. Ты на самом деле просто спасла меня тогда. У меня чрезмерная реакция на повышение температуры – отключаюсь. Если бы упал где-то в поле или в лесу, замерз бы нахрен.
– Не замерз бы, – покачала я головой. – Синоптики говорят, минусовых температур даже ночью не наблюдается. Нет еще заморозков. Ну, может…
Я не преминула воспользоваться моментом:
– Просто чего-нибудь себе подстудил. Просто подморозил чего-нибудь важное, а оно потом бы отвалилось. А так – не замерз бы насмерть, нет.
Он пропустил все мимо ушей, думая о чем-то своем. Зря я старалась. Да и подколка, честно говоря, вышла так себе. Вообще не смешная.
– Хотела спросить, – я глотнула освежающей лаванды, выдерживая паузу, чтобы скрыть неловкость. – А кто такой Валера?
– Что?!
– Ты был очень болен, – объяснила я прямо. – Бредил и учил какого-то Валеру, как правильно прищемить лисице хвост.
У меня сегодня было не то настроение, чтобы мистифицировать Мартына Лисогона. Наоборот, хотелось расставить точки над и. Теория неслучайных людей – если тебе кто-то встречается больше одного раза, причем, в необычных обстоятельствах, значит, это не простое совпадение. Мартын Лисогон в моей, кем-то свыше написанной судьбе, не был случайным человеком. И лучше выяснить, зачем он попадается на моем пути, сразу здесь и сейчас.
– Это мой друг, – оказывается, Мартын тоже не был склонен сегодня к таинственности. – Старый друг.
– Еще один охотник на лисиц?
– Нет, – Мартын покачал головой. – Если бы таковым являлся, он бы не умер.
– Прости, – сказала я. – Мне жаль.
Так принято говорить, когда слышишь плохую весть о том, кого никогда не знал.
Ну, это было странно – сидеть вот так в «Лаки» и болтать с Мартыном Лисогоном о всяких пустяках.
Впервые я вдруг подумала, что он – симпатичный. Нелепый, когда не в своем привычном камуфляже, но почему-то именно эта несуразность показалась мне очень привлекательной. Вокруг меня всегда было слишком много одетых по размеру и со вкусом людей. В нашу первую встречу Мартын показался мне именно таким – на своем брутальном месте. И это было любопытно, но не притягательно, если вы понимаете, о чем я.
Второй раз он появился слишком неожиданно и был ужасно болен. В таком состоянии разглядывать его вовсе не хотелось, и чувствовать что-то – тоже. Там, скорее, действовали какие-то мои глубинные и нереализованные материнские инстинкты.
– Тебе совсем не жаль, – буркнул Лисогон.
– Прости, что?
Я и в самом деле так углубилась в его разглядывание, что совершенно потеряла нить разговора.
– Говорю, с чего бы было жаль человека, которого ты никогда не знала.
Коротко кивнула:
– И в самом деле. Я просто была вежливой. Больше не буду пытаться. Так каким образом покойный друг Валера связан с ловлей лис?
– Совсем наоборот, – Мартын покачал головой. – Он не охотился, а попался в ее капкан. Я смог его вытащить, но лисица слишком глубоко запустила свои когти. Рана так и не зажила. Он умер.
– Ты говоришь метафорически? – спросила я, тут же начиная сомневаться: а знает ли вообще Мартын Лисогон значение слова «метафорически»?
– Метафизически, – поправил Мартын.
Я вдруг поняла, что он все еще стоит перед моим столиком, несколько неловко наклонившись.
– Падай, – я похлопала по диванчику рядом с собой.
Так обычно подзывают собак. Наверное, все же в моем подсознании Мартын Лисогон ассоциировался с животным. А точнее – с волком. Изо всего сразу – звериной клички, накаченных мышц, которые ходили буграми под тугой ему одеждой, манерой говорить – хрипловато и отрывисто. Похоже на то, как лениво отбрехивается от надоедливых щенков огромный пес.
Он покачал головой:
– Мне пора. А еще здесь нельзя курить…
Мартын с какой-то детской обидой вздохнул.
– Просто хотел сказать спасибо за то, что не выгнала тогда…
– Я уже приняла твою благодарность, а теперь… Слушай…
– Отплачу, – вдруг сказал Мартын. – Я обязательно отвечу добром за добро. И это не относится к твоим напиткам, которые уже оплатил… Веселись и заказывай все, что хочешь.
Он развернулся. Я даже вскинула руку, чтобы схватить за полу дурно сидящего на нем пальто, но вовремя передумала. Хватать в «Лаки» Лисогона за шлею – ничего нелепее этого быть не может.
Или может?
Входная дверь не успела закрыться за Мартыном Лисогоном, как в «Лаки» тут ввалилась очередная шумная компания. Приглядевшись к самой звонкой «звезде» этого сборища – высокой блондинке в коротенькой кожаной курточке и высоких сапогах до колен натянутых на узкие серые джинсы, я постаралась еще больше раствориться во мраке самого темного угла в баре. С Зайкой сейчас совсем не хотелось встречаться. Впрочем, с ней мне вообще никогда не хотелось встречаться вне работы. Так что повеселиться за счет Мартына Лисогона у меня сегодня не вышло.
Когда я открыла дверь в квартиру, сразу услышала громкие голоса из комнаты Кристи. Звонкие, девичьи, перебиваемые смешками.
Конечно, я предупредила, что вернусь поздно, и никто меня сейчас не ждал.
У Кристи веселились гости, и мне совсем не хотелось портить им праздник своим присутствием. Ну, не то, чтобы я ради этого развернулась и ушла из квартиры, оставив девчонок наслаждаться жизнью. Просто незаметно прошла на кухню, чтобы заварить чаю и посидеть вот так, пока ни о чем не думая.
Кристя, увидев закрытую дверь на кухню, поймет, что я пришла.
– А если чего-нибудь налить в духи? – вдруг раздался пронзительный девичий голосок из комнаты. – Какую-нибудь вонючку, такую, что несколько дней с кожи не отмоется?
Я притормозила. Разговор показался мне очень интересным. По крайней мере, заслуживающим внимания.
– О, смотри, нашла! – раздалось через несколько секунд уже другим голосом. – Звание самого вонючего вещества на планете принадлежит тиоацетону. Фууу, тут написано: что-то среднее между протухшей рыбой, коровьим навозом и старым туалетом, но в концентрации ядерного взрыва. Химики часто сравнивают его с запахом труповозки. Забавно ещё и то, что вещество оставляет чертовски стойкий след. От одной капли, даже сразу смытой, кожа будет вонять недели две.
Кристя молчала. Зато заговорила первая девочка, звонкая, как дверной звонок:
– И где мы его возьмем? В аптеке не купишь, это точно.
– Я не буду… – вдруг произнесла Кристя.
Тихо, но все услышали.
– Почему? – спросила ее звонкая. – Ты же ее ненавидишь?
– Отстаньте от меня со своими глупостями, – тихо, но твердо ответила Кристина. – И вообще, лучше уходите. Кажется, дверь хлопнула. Она пришла…
– Ты же сама… – раздалось обиженно-разочарованное.
Я опомнилась, и быстро, пока не застукали за постыдным подслушиванием подростков под дверью, ретировалась. Только не на кухню, а в спальню.
Утешало только то, что в ближайшее время меня не станут травить чем-то средним между протухшей рыбой, коровьим навозом и старым туалетом. Хотелось вернуться в свою старую, уютную жизнь. Из окна я видела, как безлюдная улица внизу растекается булькающими лужами. Влажный сумрак, хотя еще ранний вечер. Ночь обещает быть серой и мокрой. Я с трудом различала светящиеся вывески небольшого – в два этажа – торгового центра напротив. Все чаще владельцы не отключали их с ночи почти до полудня, а зажигали вновь уже к пяти вечера.
«Аптека», «Светлячок», «Большие люди».
Из окна моей квартиры вид был иной. Школьный стадион не позволял плотной застройки перед домом, и пространство оставалось свободным, упоительно пустым. Открывался дальний вид на реку, небольшой парк вдоль ее берега и холм на другой стороне с многоэтажками.
Оставалось только вздохнуть и еще раз обратиться к Господу с просьбой о быстрейшем восстановлении Ники. В молитве было слишком много шкурных резонов, поэтому сомневаюсь, что она дошла до адресата. Почему-то всегда думала, можно просить только за других. А если для себя – такое до ушей Всевышнего не допускается.
За спиной шумно вздохнули. Я стремительно обернулась, ожидая увидеть все, что угодно, но это оказалось самое вероятное из возможного. У старого прикроватного трюмо стояла Кристя. Она разглядывала баночки и тюбики, которых у Ники было великое множество. Разноцветные флакончики теснились в каком-то только Нике понятном порядке. То, что постороннему взгляду представлялось столпотворением безделушек, для нее имело безукоризненную логику. Хорошо это понимаю, у самой туалетный столик с косметикой выглядит точно так же.
Я рассеянно подумала, что нужно вытереть пыль со всей этой кучи женских сокровищ. Только уйдет на это… Уйма времени уйдет.
– Я хочу сказать, – не глядя на меня, произнесла Кристя. – Вот…
Она протянула руку, в которой сжимала телефон. Второй явно оттягивал карман домашних фланелевых штанишек.
– Кристя, – я начинала догадываться. – У тебя два телефона?
– Один… мамин, – она пыталась улыбнуться, но верхняя губа дрожала, поэтому лицо исказил кривой оскал.
– Ты его спрятала от полиции? Зачем?
– Потому что мамин…
Она говорила совсем тихо, но я поняла. Кристя хотела сохранить что-то близкое от Марыси.
– Они все трогали… своими руками… Будто делали вещи чужими. Все, до чего они дотрагивались, как бы умирало. Было живым, моим, маминым, папиным. А после…
И это я тоже понимала.
– Ты дашь посмотреть?
Она закусила губу.
– Это может помочь… Найти ее может помочь…
Кристя покачала головой:
– Никто ее не найдет, пока мама сама не захочет. А телефон – мертвый.
– В смысле? – удивилась я.
– Без симки. И память вся стерта. Он просто мертвый. Ты скажешь, что есть специалисты, только мама редко…
– Пользовалась мессенджерами, – закончила я за нее.
– Вообще почти не заходила в интернет, – подтвердила Кристя. – Но это еще не все. Ты искала тогда.
Кристя протянула мне темно-синюю книжицу с золотым тиснением на обложке и торчащей закладкой. Я настолько удивилась, то не пропустила мимо ушей, что она сказала «ты».
– Это ежедневник Феликса?
Девочка кивнула.
– Зачем ты его спрятала?
– Не я, – она качнула головой. – Мама. Мама спрятала.
И опять замолчала.
– Кристя, – я обхватила свои плечи руками, потому что вдруг в теплой квартире стало ужасно зябко.
Захотелось лечь, закрыть глаза, и чтобы вот этого всего никогда не было.
– Я знаю, что ты пыталась мне навредить…
Она молчала, только очень плотно сжала губы. В глазах Кристины заблестели слезы.
– Я не буду сейчас ни расспрашивать об этом, ни обвинять. Просто… у тебя были на то основания?
Кристя кивнула. Медленно, не сводя с меня блестящего внимательного взгляда.
– Ты помнишь, так? То, что случилось на даче, когда твой папа…
– Да, – она наконец-то разжала губы. – Я помню. И знаю, что ты догадывалась.
– Ты только не плачь, – я хотела обнять ее, но не могла решиться.
Словно передо мной был донельзя испуганный котенок – то ли приласкается, то ли выпустит когти.
– Почему ты так… так плохо относилась ко мне? Я сделала что-то нехорошее?
Словно идешь по минному полю. Шаг влево, шаг вправо, одно неловкое движение и – бабах! Взрыв, крах, всему конец.
Кристя опять кивнула. Так… Я выдохнула. Одну мину обезвредили.
– Я видела что… Только потом поняла, это не ты… Просто очень похожа.
– Другие глаза, да?
– Совсем другие…
Еще один верный шаг.
– Мама сказала, что мы поедем на дачу сделать папе сюрприз. Он не ждет, а мы такие – оп, и с тортиком. Еще заехали в магазин, она всякой еды вкусной набрала.
Кристя заговорила. Словно родник прорвался сквозь землю – быстро, не замечая мелких препятствий. Застоявшаяся тайна, отравлявшая ее изнутри, толчками выходила наружу.
– Я думала тогда… Что, наверное, неправильно это. Слышала, как он сказал маме: иногда хочется побыть одному. Сказал, что будет рыбачить в пруду все выходные…
– Феликс полюбил рыбалку? – удивилась я.
Десять лет прошло, Алена. За это время несколько раз можно научить медведя танцевать.
– Года два как… Последние…
Кристя судорожно втянула воздух. Она вот-вот разрыдается. С одной стороны, хорошо бы вскрыть именно сейчас этот нарыв. А с другой… Пока она говорит, лучше бы не останавливаться.
– Солнышко, – я осторожно погладила ее по голове. – А что случилось, когда вы с мамой приехали на дачу?
– Там… Кто-то ссорился в спальне. На втором этаже. Но так будто папа сам с собой… Только он кричал, а кто ему отвечал, я не слышала. Мама вся бледная стала, прошептала «Он ее пригласил», потом сказала «Кристя, оставайся здесь», и наверх побежала. А потом она кричала, а папа замолчал. Тогда я не выдержала и тоже побежала наверх. Как я могла оставаться, когда там что-то страшное происходит?
– Ты – смелая девочка, – заверила я ее.
Кажется, Кристе мои слова понравились, она даже как-то немного успокоилась и приободрилась.
– В комнате все было перевернуто вверх дном, папа лежал весь белый, ну ты видела же потом, а луна таким жутким красным светом все заливала, хотя еще не ночь была, и ты… Ну, не ты, а другая, рядом с ним, совсем близко, и мама вся очень… Даже не злая, она была просто вне себя. И кричала не своим голосом: «Оставь нас в покое уже!». А ты молчала, улыбалась и так смотрела… Глазами черными-черными, с красными искрами, я таких глаз никогда ни у кого не видела. И говоришь… Но будто не голосом, а в голове: «Разве не ты его?». И прямо на маму пошла. И тогда…
Кристя передернулась, вспоминая пережитый кошмар.
– Тогда мама закричала «Оставь меня! Не трогай», и… Она в окно выпрыгнула. Это было так… Так странно. А я, наверное, сошла с ума, потому что…
Кристя вдруг побледнела и перешла на шепот:
– Я видела, как мама… она будто в воздухе перекувыркнулась, и на лету превратилась в…
Девочка шумно сглотнула.
– Что, Кристя?
– Вы не поверите. Никто не поверит.
– Поверю. Честное слово.
– В лисицу. Рыжую лисицу. Я сошла с ума?
– Если это и так, то не ты одна, – я покачала головой. – Не до конца понимаю, что тут вообще происходит, но явно всему найдет объяснение. Просто нужно хорошенько подумать. Сейчас, главное, поверь: я не имею никакого отношения к тому, что случилось на даче в тот вечер. И к твоему папе…
– Я знаю теперь, – Кристя все же всхлипнула. – Никому не могла сказать… А они говорят: «Твоя кровь», я так испугалась. Ногу порезала, только кроссовки сняла, даже тапочки не успела надеть…
– Но почему ты была в ночной рубашке? – задала я вопрос, который меня мучил с момента в ее рассказе, когда Марыся с Кристей приехали на дачу.
– Не знаю, – девочка затряслась, – не знаю, наверное, подумала, что если лягу спать, то все это будет словно сон. А когда… проснусь… все… как… А потом я папу увидела, подумала, что нужно…
Она всхлипывала все чаще и громче, пока, наконец, слова не потонули в рыданиях. И это были очищающие слезы.
Я обняла ее, молча прижала к себе, давая выплакаться, гладила по голове.
Потом она, обессилев и опустошившись, уснула на Никиной кровати, так и не раздевшись. Я полистала ежедневник Фила. Ничего там особенного не было. Кроме записи на странице последнего дня его жизни: «Встреча А зачем я дал ей свободу?». То ли первая буква моего имени – «А», то ли сочинительный союз (если я правильно помню орфографию и пунктуацию средней школы). Что бы это ни было, оно, очевидно, и насторожило Марысю, засунувшую свой хитрый рыжий нос в ежедневник мужа. Зуб даю на отсечение – она проделывала это регулярно. В смысле – совала нос. Чертова лисица Марыся, где же тебя носит?
Я посмотрела на заплаканное лицо Кристи, еще мокрые вздрагивающие ресницы. Мне было безумно жалко эту девочку, всхлипывающую во сне. Девочку без прошлого, такую же носимую ветром лодочку без якоря, как и я.
– Спи, Кристя, – подоткнула одеяло. – Завтра будет хороший день. Возможно, во много раз лучше, чем сегодняшний.
И для приближения светлого будущего отправилась закрыть сегодня хотя бы один долгоиграющий гештальт. Постирав медвежонка и зашив на нем прорехи, я решила опять оставить его на кухонном подоконнике рядом с енотиком, которого когда-то, пытаясь примириться с Кристей, купила в подарок. Они сидели вдвоем так все это время, но сейчас вдруг енотик исчез. Кристя приняла подарок и меня, а мишка остался в полном одиночестве. Несмотря на то, что я его постирала и пришила новые глаза – выбрала те, что казались мне наиболее веселыми, – он все равно казался очень заброшенным и печальным. Словно никак не мог прийти в себя после многолетнего предательства. Хотя я совершенно не была виновата в том, что нас разлучили, и в том, что забыла его – тоже, все же чувствовала перед мишкой некую ответственность.