Вопреки моим прогнозам на то, что «завтра будет лучше, чем вчера», в наступившем дне, как минимум, погода была ужасная. Поднялся ветер, вздымая опавшие листья в шуршащие бодрые вихри, гнал их через шоссе. Когда я притормаживала на перекрестках, они с тревожным шорохом скользили по окнам авто.
Я задержалась в управлении из-за разговора с Котом.
– Ты словно не в себе последнее время, – сказала она, собирая в сумку телефон и какие-то бумаги, с которыми, очевидно решила поработать дома.
– Это, наверное, из-за снов, – ответила я, машинально поглаживая колесико мышки. Документ перед моими глазами прокручивался с начала до конца уже который раз, но я все не могла зацепиться ни за единое слово. – Мне никогда раньше не ничего не снилось. Просто проваливалась вечером, а открывала глаза уже утром. И это было замечательно. А после смерти Феликса, он стал сниться мне с пугающей регулярностью.
– Хочешь об этом поговорить? – спросила она особым задушевным голосом, и мы обе улыбнулись.
Фраза стала уже комичной.
– Вообще-то хочу – мне и в самом деле вдруг захотелось рассказать кому-то.
Во-первых, нормальному и прагматичному, а во-вторых, тому, кто не покрутит пальцем у виска или не будет смотреть как на больную. Кот – идеальный кандидат для таких разговоров. Она была поклонницей юнгинианства и изучение феноменологии сновидений входило в сферу ее нештатных интересов. В отличие от меня, которая знала учение о коллективном бессознательном только в пределах общего курса, и никогда не занималась этим с практической точки зрения.
– Все признаки прогрессирующего невроза, – сказала я. – А сегодня…
Вдруг вспомнила, что тревожило весь день.
– Сегодня ночью Фил привел в сон женщину с моим лицом. Раньше она снилась вся в черном, но в этот раз явилась в чистейших белых одеждах. Не помню точно, не разглядела толком, но, кажется, за спиной у нее были крылья.
– Это уже интересно, – Кот подалась вперед навстречу откровениям.
Она машинально сняла пальто, которое уже даже собиралась застегнуть перед выходом на улицу, бросила его на спинку стула и села.
– Главное, Фил тут же исчез, а на руках у женщины появился орущий младенец, Она улыбнулась мне и произнесла: «Потерпи, милая, совсем немного тебе осталось». Я там, во сне, как бы потянулась к ней, но вдруг с ужасом обнаружила, что ее белые одежды – уже не совсем белые. На них появляются рыжие пятна, все больше окрашивая балахон. А потом я понимаю, что это младенец исходит рыжей кровью. Окровавленный ребенок кричит на ее руках, а она стоит, смотрит на меня и приветливо улыбается, – я вздрогнула. – Жуть какая…
Кот покачала головой:
– В контексте юнгианской психологии ребенок во сне может представлять собой нашу внутреннюю беззащитную сторону, которую Юнг называл «дитя». Думаю, на фоне случившейся трагедии проявился твой глубинный архетип – «раненый ребенок». Проявились загнанные в подсознание негативные эмоциональные модели, которые человек переживает в самом раннем возрасте. Обычно он их не помнит обычной памятью, но… Ты же говорила, что росла в детском доме?
– Я росла в прекрасном детском доме, – покачала я головой. – У меня всегда была Ника, а она никогда и никого из нас не дала бы в обиду. Разве что раньше, в то время, которое я и в самом деле не могу помнить…
– Думаю, да, – Кот подперла подбородок ладонью. – Твои биологические родители… Что-то же там случилось такое, из-за чего ребенок попал в детский дом? Травмы, пренебрежение или жестокое обращение, которые приводят к длительному эмоциональному ущербу, его человек испытывает даже в зрелом возрасте. И, кстати, часто во взрослой жизни такой архетип обладает глубоким состраданием, умеет понимать и чувствовать раны других людей, потому что он сам был ранен. Я думаю, это характерно для тебя.
– А сейчас ты скажешь про «божественного ребенка», – предположила я.
– Скажу, – кивнула Кот. – Ты же сама видишь, как ярко и символично они проявились в тебе. Твой божественный ребенок ранен, он кричит и просит о помощи…
Ее мобильный взорвался звонком. Семья жаждала жену и мать. Кажется, наше время истекло.
– Спасибо за сеанс,– улыбнулась я, скрывая тревогу. Хоть Кот и пыталась разложить все по полочкам, легче совсем не стало.
В довольно невеселых мыслях я села в машину, когда позвонила Ника.
– Аля, деточка, – сказала она. – У меня к тебе просьба. Не могла бы ты сходить в Кристину школу?
– Она нахватала двоек? – предположила я. – Или разбила мячом окно в учительской?
Вообще-то Кристю трудно было заподозрить, что в первом, что во втором. Я попыталась пошутить. Но шутка, как всегда, не очень удалась.
– Если бы, – вздохнула Ника. – Ты же знаешь, она вообще не учится. Говорит, что в школе травят мышей. Но уже две недели… Меня это очень тревожит. Учебный год только-только начался. Почему не раньше и не позже? Некоторые родители уже переводят детей в другие школы. Может, пока Кристю в ту отправить, которая рядом с детским домом? Там где вы с Никиткой учились, как думаешь?
– Я думаю, что это далеко, – сказала я. – Ей туда-обратно придется часа три на дорогу тратить. Можно перевести ее в двадцать первую, она же практически за углом твоего дома.
– Ты же знаешь, Кристя не хочет. Пусть хоть школа у нее останется от прежней жизни.
– Не логично… – улыбнулась я. – Почему перевод в детдомовскую школу, по-твоему, не является выдергиванием Кристи из прежней жизни, а двадцать первая тут же ударит по стабильности Кристиной психики?
– Ну, я не знаю, – растерянно вздохнула Ника.
– Так чего ты хочешь, чтобы я на самом деле сделала?
– Две недели травить мышей… Я никогда с таким не сталкивалась. И телефон в школе перестал отвечать. Узнай, что там происходит? Мне в любом случае будет спокойнее.
– Не волнуйся, – заверила. – Я обязательно на днях заеду.
– Нет, не на днях, а сегодня, да? Сейчас. Они даже в самом крайнем случае должны до шести…
– Ладно, – я старалась, чтобы голос не звучал особенно недовольно, хотя причины такой спешки не понимала. Но Ника в принципе редко о чем-то просила, а уж так немедленно вообще ни разу не помню. Хотя ничего не случилось бы с Кристиной школой до завтра, но раз Ника так настаивает, загляну сегодня, ничего у меня от этого не переломится.
Я придирчиво оглядела себя. Наверное, для визита в школу нужно было подобрать что-то более официальное. Но сегодня мы инспектировали семьи, висящие на волоске от лишения родительских прав, а в таких домах неизвестно на что нарвешься. Поэтому старые джинсы и короткий пуховик – самая лучшая униформа. Ладно, думаю, учителя еще и не такое видели. Я тут же забыла о своем внешнем облике, сосредоточившись на дороге.
В такую непогоду сильнее чувствовалось, как тени набирают силу, отгрызая с каждым днем все больше кусочки от света. Они уже не прятались по глухим переулкам, теперь тьма – их надежная покровительница – вступила в свои права.
Несмотря на довольно раннее время, в серых сумерках уже зажигались окошки жилых домов. Поблескивали уютными маячками. На их фоне темное здание школы казалось особенно нежилым.
В нем явно не происходило никакой активной жизни, хотя последнее время в городе часто поднимался вопрос о нехватке мест для школьников, из-за чего приходилось учиться в две, а то и в три смены. Горело всего одно-единственное окно на втором этаже, а над широким крыльцом тускло мигала лампочка, ее света явно не хватало на большой двор, на вестибюль, кстати, тоже. Я поняла это, когда толкнула дверь, которая оказалась незапертой.
В полусумраке за ажурной отгородкой гардеробной торчали врастопырку верхушки стоек. Перед этим скопищем рогатых вешалок за письменным столом сидел задумчивый седовласый мужчина в большом пушистом свитере и читал газету.
– Здравствуйте… – уважительным шепотом сказала я.
Я давно уже не видела газет, а тем более того, кто бы их читал.
– Ищу Анастасию Игоревну, – по крайней мере, имя завуча было единственно мне известным.
– Школа закрыта, – медленно и основательно сказал пушистый мужчина, аккуратно сворачивая газету.
Он проследил, чтобы страницы легли точно по сгибам. Я как завороженная уставилась на столь гипнотическое действо.
– Закрыты мы на санитарную обработку, – повторил он, не одобряя моей непонятливости.
– Я в курсе обработки, – наконец-то оторвала взгляд от газеты. – Есть же кто-то из учителей? Я видела, окно горело.
– Там Анастасия Игоревна как раз в кабинете осталась, – мужчина кивнул. – Она с бумагами работает, пока на сигнализацию здание не ставили. Можете у нее спросить.
Замечательно! Если Анастасия Игоревна не хочет отвечать на телефонные звонки, поговорим лично. По крайней мере, добьемся честного профессионального мнения – переводить ли Кристю в другую школу или все не настолько безнадежно.
– Может, вы меня проводите? – не очень хотелось шариться одной по пустынным, судя по всему, этажам.
Сторож энергично замотал головой:
– Не могу. Тут ребятня повадилась залезать в школу. Бегают по коридорам и завывают. Играют в призраков. Я должен следить, чтобы не проникли, а то надышатся…
И, увидев мой огорченный взгляд, добавил:
– Да вы точно не заблудитесь. Главное, прямо к центральному входу идите, ни к какому крылу не сворачивайте, там по коридору мимо гардероба до конца. Потом по лестнице на второй этаж, кабинет завуча не пропустите.
В гробовом молчании я прошла через длинный затемненный коридор и стала подниматься по лестнице. На потолке закачались разбуженными моими шагами тени, и на мгновение я вдруг немного запаниковала: показалось, что темные трепещущие пятна, стекая по стене, целенаправленно ползут ко мне. Одно из них, подкравшись, затанцевало прямо у ног.
Я не сводила глаз с ненормально веселой тени: она шевельнулась, стоило мне двинуться. Остановилась, замерла и тень. На секунду пожалела, что не прихватила из машины электрошокер, но кто же таскает с собой шокер на встречу с завучем?
Нервы мои после последних событий уже ни к черту. Может, улететь к черту в теплые страны? Махнуть в Черногорию? Безвиз, страна недорогая и безумно красивая…
И в тот же момент, резко выдернув из убаюкивающих мыслей, где-то в глубине коридора раздался оглушающий звонок телефона. Не из тех мелодий, что стоят на мобилках, так звонят стационарные телефоны в старых фильмах. Резкий, дребезжащий звук. А потом к нему присоединился такой же звонок, и еще, и еще…
Куча телефонов надрывалась по всему второму этажу над моей головой, и никто не думал отвечать, а звонки все продолжались и продолжались, и я поняла, что если бы Анастасия Игоревна была сейчас в своем кабинете, то непременно прекратила бы это жуткое безобразие. Или она уже ушла, или… Или с ней что-то случилось.
Преодолевая панику, я рванула наверх, уже не обращая внимания на трепещущие тени, просто давила их на бегу, стараясь не думать, что они жалобно пищат и стонут под моими ногами.
Когда я оказалась на втором этаже, весь этот жуткий телефонный хор смолк. Я растерянно остановилась перед дверью с табличкой, которая еще читалась в полусумерках.
«Приемная».
Дверь, как и следовало ожидать, оказалась закрытой. Зачем-то я приложила ухо к ней, глупо вслушиваясь в глухую тишину по ту сторону преграды. Наверное, разыгралось воображение, так как вдруг что-то, невидимое моему глазу, зашелестело в закрытой «приемной». Будто кто-то довольно громко переворачивал страницы книги. Или перекладывал бумаги из одной стопки в другую. Это продолжалось от силы несколько секунд, ровно столько, чтобы я отругала себя за мнительность и расстроенные нервы.
А потом где-то в дальнем туалете прорезался монотонный звук капающего крана и какой-то скрежет. Или… писк? Суетное шебуршание нарастало, и я инстинктивно попятилась, словно надеялась избежать соприкосновения с чем-то довольно мерзким, ворочающимся не только под моими ногами, но и слева, справа, даже сверху. Второй этаж… А кто мне сказал, что мыши обитают только в подвалах? Черт!
Паника нарастала, поднимался животный, ничем необъяснимым страх перед тем, кто живет в глубинах тьмы и подкарауливает момент, когда расслабишься и зазеваешься. Чтобы что? Напасть?
Ирреальный ужас потянул из низа живота красное и теплое. Пульсирующая, такая знакомая волна поднималась к легким, заставляла их сжиматься и разжиматься в своем мерном ритме. Прилив, отлив. Прилив, отлив. Школьный коридор исказился, расплывался по краям – стены и двери кабинетов разрыхлились, будто основанием имели не камень, а монтажную пену. Красное тепло, успокаивая, переходило в затягивающую черноту.
Вдох-выдох, вдох выдох.
Я засмеялась, и смех, странно звучащий в пустом темном коридоре, сначала разнесся эхом, но прервался, впитанный рыхлой пеной стен. Медитировать сейчас? Безумно, вот как это было.
Тем не менее теплая и красно-черная волна без всякого на то моего желания пришла сама, возникла и не собиралась слушать разумные доводы. Не я медитировала, а словно медитировали мной, если так можно сказать. Я пыталась сопротивляться на грани разума неизведанному нечто, которое руководило мной, но что может сделать щепка, когда на нее обрушивается вся мощь океана?
Я больше не слышала противной шуршащей суеты под ногами и со всех сторон, огромное ватное одеяло отделяло меня от остального мира, в этом коконе царили абсолютное спокойствие и неуязвимость. Пульсация мира чувствовалась единым ритмом, и мое дыхание, сливаясь с дыханием Вселенной, вело к единственно возможной форме существования: и все, и ничто одновременно.
И когда мой пульс стал единым с вечностью, из необъятной красно-черной мягкой пелены появился чей-то размытый образ. Тревожащий, уводящий от главного: быть единой со всем. Он вытягивал в такую хлопотную индивидуальность.
Я – есть. Я – Алена. Я – человек… Черт, не хотелось обратно в уязвимое тело, но приближающийся образ заставлял вспомнить все. И то, что я – женщина, а фамилия моя – Успенская, а мой муж и его жена…
– Марыся! Что ты тут делаешь?
Вопрос был, вроде, логичный, но все равно – дурацкий. После всего случившегося вот так буднично спросить: «Что ты тут делаешь?». Да, блин, порядочная мамочка пришла в школу поинтересоваться успеваемостью ребенка.
Марыся помахала мне рукой. Приветственно и довольно добродушно. Она, кажется, вообще была в прекрасном расположении духа.
– Я здесь по делу, – сообщила она. – А ты чего?
– Так вот… Кристя… школа…
Я не понимала – действительно ли настоящая Марыся вдруг появилась передо мной, или это галлюцинация, вызванная то ли углубленной внезапной медитацией, то ли парами веществ, которыми травили школьных мышей.
– Ты теперь заботишься о Кристе? – голос предполагаемого фантома звучал обвиняюще.
– Не то чтобы, – принялась зачем-то оправдываться я. – Просто Ника сейчас в больнице, должен же кто-нибудь…
– Конечно, это ты…
Какое право она имеет вот так ехидно еще что-то мне выговаривать! Они с моим бывшим мужем и в самом деле хорошая пара. Сначала Феликс обвиняет меня в том, что сам же и изменил, а потом Марыся упрекает в заботе о брошенном ей же ребенке!
– Слушай, – я пришла в себя и поняла, что «в себе» очень недовольна этой нелепой встречей с беглой женой моего покойного бывшего мужа в коридоре школы, где уже две недели как не училась девочка, которая не была родной дочерью никому из нас.
– Тебя все ищут, – мстительно сказала я. – И полиция, и Мартын Лисогон, и кое-кто из Лисьего омута…
– Омутов, – почему-то поправила меня Марыся. – Не омута. Лисьих омутов.
– Да какая разница! Ты какое отношение имеешь к Маше Николаевой? Не виляй, я все знаю.
– Оставь эти глупости.– она прищурила глаза, пытаясь понять: что именно о ней мне известно. – Мне не до твоих дурацких обвинений. Ты спрашивала, что я тут делаю? Я вообще-то прекрасно ловлю мышей. А здесь много мышей…
– Не сомневаюсь.
Она удовлетворенно кивнула.
– А знаешь, от кого бегут все эти мыши? Кто главный враг мышей?
Я пожала плечами
– Ты?
– Нет, даю вторую попытку.
Эта игра в угадайку мне не нравилась. Я вздохнула.
– Марыся, у меня происходит такая прекрасная уютная жизнь, пока в ней не появляешься ты…
– Вторая попытка, – она пропустила мое замечание мимо ушей.
Честное слово, я совершенно не понимала, как мне себя с ней вести. Спросить в лоб, что случилось в тот день на даче? Поинтересоваться, в самом ли деле вдова моего покойного бывшего мужа, лисица-оборотень, или мне просто показалось?
– Ладно, – в ее голосе звучала великая милость. Марыся снизошла. – Главный враг мышей – сова. И мой тоже. Понимаешь теперь?
Конечно, я ни черта не понимала. И не собиралась вести разговоры про мышей и сов. Сейчас меня интересовала только вторая ипостась Марыси. Лисица.
– И не подумаю. Отвечай прямо сейчас: что случилось в тот вечер на даче? И не пытайся улизнуть, как всегда. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. И какой вечер я имею в виду. У тебя есть три минуты, пока я не вызвала полицию.
Галлюцинация она или нет, а шокер я зря оставила в машине.
– Понимаю, – удивительно, но она не стала отпираться. – Там я охотилась. Неудачно. Случайно потревожила демона ночи.
– Красную Луну?
Бред. Она несет бред. И я несу бред. Возможно, вообще никакой Марыси здесь нет. Ее не должно тут быть, уже вовсю вопил разум, победоносно загнанный подсознанием под ватное одеяло пульсирующей сущности.
– Ты знаешь? – почему-то удивился рыжий сгусток бреда.
Прозвучало так, словно она хотела получить ответ на какой-то незаданный еще вопрос, не имеющий отношения к тому, о чем мы только что пытались говорить. Я и не ответила. Образ Марыси, как и все кругом, расплывался по краям, словно картинка в одной из манг в «Нэкое». История о том, как доверчивую героиню чуть не съели призрачные мыши, а лисица-оборотень спасла бедолагу. И они подружились, и ушли в закат, держась за руки или за лапы. Ой, нет. Если манга японская, все закончится ужастиком. Лиса непременно сожрет бедную овечку.
– Ты сейчас – на самом деле? – кажется, я еле держалась на ногах. – Или кажешься?
Глупо было спрашивать у фантома фантом ли он. Но Марыся не удивилась. И даже не рассмеялась. Будто ждала, что спрошу нечто подобное.
– И да, и нет, – грустно сказала она. – Сложно объяснить. Демонам вообще сложно в мире людей. Особенно, когда они не выбирали, но у них нет другого выхода…
Побочный продукт моих галлюцинаций отступил на несколько шагов назад, пятясь, не сводя с меня прищуренного лисьего взгляда, хитрого и бесстыжего. Затем ещё на несколько шагов, уже размываясь в границах рыже-черной манги.
Наверное, меня именно в этот момент отпустило, так как в красно-черное мерцающее тепло брызгами ворвались зеленые пятна, они взорвали теплую глухоту, изодрали на клочки невидимое одеяло, больно вывели из транса.
Незнакомые созвездия в последний раз вспыхнули с обидой и погасли. Осколки разбитых солнц посыпались на мою голову вместе с опрокинувшимся мраком. Что-то тёмное и расплывчатое соскочило с груди и шмыгнуло прочь в дальний угол.
Я сидела прямо на полу пустого и длинного школьного коридора. Обычного коридора, без всяких живых теней и мышиной возни в стенах и под ногами. Волна схлынула, унося за собой весь мусор.
И Марысю. Если она и в самом деле была здесь, в чем я сейчас очень сомневалась.
В полной тишине я спустилась вниз. Седовласый сторож все так же читал газету. Услышав мои гулкие шаги, он опять аккуратно сложил ее пополам и еще раз пополам и спросил:
– Вы разве не встретили Анастасию Игоревну? Она спустилась, как только вы поднялись. Сказала, что никого не видела. Вы все-таки заблудились? Там же один коридор и сразу – приемная. Мимо не пройдешь.
Я устало махнула рукой:
– Нечаянно на третий этаж забрела.
Что могла ему сказать?
– Ох, а тут такое, – рассудительно продолжил он. – Только Анастасия Игоревна ушла, мыши как побежали! Я глазом моргнуть не успел – прямо живой ковер серый такой. Живая дорожка. Как хлынут – и на улицу. Словно кто-то прямиком к выходу гнал.
По невозмутимому виду сторожа сложно было предположить, что он недавно испытал какое-то потрясение.
– Я весь обмер, – продолжил он. – Никогда не думал, что мыши могут вот так открыто хлынуть со всех щелей.
– Будто кто-то их гонит, – задумчиво добавила я.
Так как все еще не до конца понимала – пригрезилась ли мне Марыся или в самом деле беседовала со мной, облокотившись на пластиковый подоконник в пустом школьном коридоре. В чем-то Кот сегодня была права, когда пыталась проявить моего внутреннего дитя из подсознания. Если я в самом деле перенесла нечто ужасное во младенчестве, вполне вероятно, мозг еще на заре моего существования научился создавать иллюзорные реальности, примиряющие внутренний мир с тем, что есть на самом деле. Просто этой особенности, укрощенной заботливой Никой, раньше не было смысла проявляться так ярко. А теперь эти параллельные иллюзии неконтролируемо порождают призраков и демонов. Не так ли возникают одержимости?
Вернувшись домой, я выпила теплого молока – вернейшее средство от атакующих воспаленный мозг инфернальных сущностей, а также от слабого отравления. Кристя уже спала, когда я заглянула в ее комнату, там было темно и слышалось ровное дыхание. А, может, она притворялась. Мучилась несправедливыми обвинениями меня или, наоборот, стыдилась, что доверилась.
В любом случае, я тихо прикрыла дверь.
А назавтра и вовсе вздохнула с облегчением, когда привезла домой Нику из больницы, и с чувством выполненного долга вернулась в относительно привычную жизнь, которая, как говорится, уже никогда не будет прежней.
Квартира, в которую я так стремилась к своему прекрасному одиночеству, пока Ника лежала в больнице, казалось сейчас неприятно нежилой. Словно пока меня не было, что-то важное, присущее только мне, выветрилось. Ничего страшного, я знала, что через некоторое время ощущение дома вернется.
Новые тапки, которые купила накануне, неприятно чавкали подошвой, и я не понимала – то ли обносятся и перестанут, то ли этого никогда не случится, и лучше их сразу выкинуть.
Ни себя не мучить, ни тапки.