Когда я добралась до места, уже начинало темнеть. Лучи от фар скользили по выпрыгивающим навстречу деревьям, превращая их в живых великанов, проверяющих, что за ревущая штуковина потревожила их покой в густой и такой уже привычной темноте. Это были одни из самых напряженных пары часов в моей жизни, пока я мчалась к месту страшной находки. Не знаю, почему мне так важно было прибыть туда до того, как подходящие службы все очистят, и не останется никаких следов.
Марыся… Могла ли это… то, что нашли, могло ли быть Марысей? Мысль билась в моей голове какой-то странной птицей – тяжелой, механической, нелепой. С железным клювом и такими же когтями, она, эта мысль-железная птица, раздирала череп изнутри.
«Цветомузыку», сопровождающую место оцепления, видно было издалека. Я припарковалась на обочине проселочной дороги между дежурной «мигалкой» и районной лабораторией. Не пропустишь.
Машины не смогли проехать через кусты, тут и от асфальтированного шоссе протянулись две с трудом угадываемые полосы, накатанные шинами, а еще вбок от них простирался невысокий лес, скатывающийся в ложбину.
В сумраке путеводной звездой сиял белый фургон, возле которого тенями мельтешили люди в латексных перчатках. Ветер трепал по увядшей и вытоптанной траве сорванный конец ленты, обозначившей место происшествия.
Я выскочила, на ходу доставая корочки, почти кубарем рванула через колючий сушняк. Прошмыгнула мимо дежуривших сотрудников, чуть не врезалась во что-то худое и длинное.
Спустя мгновение я поняла, куда так срочно сорвался из «Лаки» Кондратьев.
– Стоп! – Кит растопырил руки, – почему посторонние…
Он только сейчас отразил меня, и его правая, особенно красноречивая бровь поползла вверх.
– И ты тут, – произнес он тоскливо. – Да чтоб тебя…
– Что случилось, Кондратьев?
– Алька, потом, все потом…
– Скажи только… Марыся?
– Не думаю, – Кит покачал головой. – Да, кое-что нашли. Вернее… Да нет, кое-что…
– А именно?
Он вдруг разозлился, впрочем, я понимала – почему.
– Клок спутанных волос непонятного цвета, обрывки полуистлевшей джинсовой ткани и покусанные кости. Тебя такое объяснение удовлетворит?
– Кем покусанные? – от неожиданности тупо спросила я.
– Очевидно, зверьем. Тут волки, говорят, водятся…
– Скорее лисы, – прошептала я.
– Что?
– Человеческие, спрашиваю? Кости – человеческие?
– По результатам предварительного осмотра – да. Труп молодой женщины пролежал несколько лет, точно пока сказать сложно. Звери основательно кости поглодали.
Ясно было, что Кит взял всю эту историю под свой контроль. Детективы крайне редко выезжают на осмотр древних останков. Их вызывают в особых случаях, когда скелет сохранился настолько хорошо, что непонятно – свежий ли труп или уже принадлежит истории. Но Кондратьев точно все это время помнил, а сейчас имел в виду пропавшую десять лет назад Машу Николаеву.
– В общем, – Кит наклонился почти к самому моему уху и зашептал. – Мы накануне взяли того «вампира», который кровь пускал. Он показал, что десять лет назад и Марию Николаеву…
– Это Маша? – с тоской посмотрела я на него.
Кондратьев покачал головой.
– Точно скажу после экспертизы…
– Да что вообще…
– Позже, Алька, все позже. Обязательно расскажу, только не сейчас… Кстати… А ты что тут делаешь? – спохватился Кит. – Как вообще узнала?
– Я… в гостях, – кивнула в сторону, где из-за оцепления худенькая фигурка, закутанная в серый теплый платок, казавшийся на ней просто огромным, радостно махала мне рукой.
Кажется, вся деревня и в самом деле собралась здесь, чтобы удостовериться лично в том, что произошло некое событие.
– Откуда у тебя знакомые в Лисьих омутах? – удивился он.
– От любви к искусству, – парировала я и, чтобы избежать дальнейших подозрений, направилась к Кларе.
– А где Сапегин? – спросила я ее, едва поздоровавшись.
На первый взгляд в стайке переживающих лисьеомутцев никого из их семьи не наблюдалось.
– Забрали,– ответила Клара. – Полиция и забрала.
Если она и удивилась моему вопросу, то ничем это не показала.
– Тут девушка его много лет назад пропала, – добавила она. – Мы еще не переехали тогда, но в деревне сейчас все только об этом и говорят. Наверное, ее останки нашли… Ужас-то какой…
Клара покачала головой.
– Мужики наши пошли капканы на лису ставить, а тут полиция… Увидели, так сразу всей деревне и сообщили.
Я уловила в ее причитаниях нечто очень меня заинтересовавшее:
– А где…
Тут же прервалась, едва заметным движением приложила палец к губам. К нам приближалась долговязая фигура Кондратьева. Клара удивилась, но кивнула: поняла.
Никита подошел, скользнул будто бы рассеянным, но на самом деле внимательным взглядом по Кларе. Повернулся ко мне:
– Мы закончили тут. Ты возвращаешься?
– Так я… Останусь еще, меня же Клара картины посмотреть пригласила. Она художница, мама того самого бегунка, которого несколько дней назад с межгорода сняли. Я еще просила не оформлять…
– Темнеет, – сообщил Кит очевидное. – Дождь собирается, дорогу развезет. Ты бы, Алька, не задерживалась.
– Ничего, – сказала я. – Если дождь начнется, тут дача недалеко. В крайнем случае, у Клары переночую.
Если художница удивилась моей наглости, то ничего на это не сказала. Просто кивнула: переночует, мол.
– Что еще удалось выяснить?
– Ничего… Потом поговорим, вернешься, позвони…
Кондратьев не хотел выяснять отношения при посторонних, поэтому вполне мирно удалился.
– Суров, – хихикнула Клара. – Он вам… Кто-то?
– Очень старый друг, – улыбнулась я. – Наверное, лучший.
– А не скажешь, – многозначительно покачала головой Клара.
– Так где капканы поставили? – я вернулась к интересующей меня теме.
В животе заурчало. Неожиданно, громко и совершенно некстати.
– Пойдем-ка и в самом деле ко мне домой, – Клара не стала вежливо притворяться, будто ничего не слышала. – Санька будет рад. А мы чаю попьем и там поговорим.
– Машина рядом, – кивнула я. – Не пойдем, а поедем.
Хорошо, что я заехала по пути в «Некоэ» и взяла для Ринтаро пакет со всякими азиатскими вкусностями. В придачу Аня положила мне туда какой-то графический роман. Оказывается, они списались с Ринтаро на сайте, и он с нетерпением ждал, когда выйдет эта манга.
Санька Ринтаро бурно обрадовался мне, а затем – еще бурнее – пакету из «Некоэ». Даже, вроде, забыл расспросить про найденные останки, хотя… Было у меня подозрение, что этот мальчишка уже знает побольше нашего. А что не знает – додумает, и с изрядной долей изобретательности.
Он тут же, дав матери торжественное обещание: за околицу – ни-ни, умчался из дома, подхватив пакет. Судя по звонким с прорывающейся хрипотцой голосам за окном, его уже ждали.
Клара быстро собрала на стол: миска с пупырчатыми огурцами и огромным красноватым редисом, тарелка с тонко порезанным сервелатом. А передо мной появилась невероятной красоты керамическая плошка в ярких зигзагах, до краев наполненная наваристым борщом.
– Никогда не думала, что художники бывают такими… домовитыми, – я с вожделением смотрела, как Клара плюхает в самую середину бордового навара белый островок жирной деревенской сметаны.
Это было художественно-красиво. В самом деле, я тут же поняла, какая незримая связь между всем, что образуется вокруг Клары. Вкус. Она все делала с идеальными пропорциями, которые создавали ощущение уюта. Цветовыми и пространственными.
– Ешьте, – улыбнулась она. – На здоровье.
Клара села напротив, выдохнула, и только сейчас заметила усталость в ее глазах.
– Вы чем-то огорчены, – сказала я, погружая ложку в бордово-белую гущу.
Огненные потоки побежали по белоснежному острову, заливая его беспощадной лавой.
– Наверное, из-за… – она вздохнула с каким-то всхлипом, и в нем мне почудилось облегчение.
Я поняла: Клару отпустило подозрение, что там, в лесу, могли найти кости ее беспутного мужа. Очевидно, несколько долгих часов она считала его покойником, а теперь этот неверный словно воскрес. Чувство непонятной и нелогичной вины, которую почти всегда испытывает человек перед ушедшим за грань близким, сменилось на привычную обиду.
– Я думаю, ваш муж жив-здоров, – сказала я. – У меня предчувствие, если вы во что-то такое верите.
Клара улыбнулась:
– Я позвонила ему. Переборола гордость и обиду, поняла, что и в самом деле может случиться… что-то такое. Когда уже поздно будет прощать. Он жив, но не совсем здоров. В больнице. Онкология, но, кажется, вовремя нашли, стадия еще небольшая. Прогноз неплохой, это все, что я сейчас знаю. Завтра поеду. Совсем один остался.
С улицы донеслись звонкие голоса, затем кто-то прокричал: «Ринтаро, мне тоже вынеси попить». По двору зашуршали энергичные шаги.
– Вы только пока Саньке не говорите, ладно? – быстро прошептала Клара, показывая глазами на входную дверь.
Я кивнула, теперь уже с истой совестью занимаясь борщом.
Ночью мне опять приснился Фил.
– Да что же это такое, – сказала я ему.
Не спрашивала, просто констатировала факт. Что. Же. Это. Такое.
– Я не хочу видеть никаких снов, – пояснила, глядя в его грустные глаза, в которых оставалось все меньше надежды. – Ты можешь больше не делать этого? Не приходить. Смысл в твоих визитах? Его совсем нет. Никакого. Если бы все получилось, как у Клары с ее мужем, я бы поехала к тебе в больницу. И не сомневайся, поехала бы. Только у нас по-другому. У нас слишком поздно. Поэтому тебе приходить нет никакого смысла.
Я, наверное, много говорила, а он только слушал и качал головой. В тех мягких кудрях, в которые мне нравилось запускать сразу две руки. Локоны подпрыгивали, а я вдруг впервые поняла, как Феликс был похож на девушку.
– Ты поэтому всегда хотел казаться грубым? – спросила, внезапно перескочив на другую тему.
Но сон на то и сон, что в нем Фил без слов угадывал, куда повернулась бурная река моих стремительных мыслей. Он кивнул.
А потом я поняла, что Фил и в самом деле так долго старался казаться мужественным, что навсегда оттолкнул.
И еще осознала, что он никогда меня не оставит.
– Нет, нет, – я запротестовала. – Уйди, пожалуйста, совсем навсегда уйди…
Схватила его за плечи, удивляясь, какие они плотные и живые, и зачем-то затрясла, а Фил в ответ начал трясти меня, а потом я открыла глаза и увидела прямо перед собой лицо Клары.
– Вы так кричали, – извиняясь, сказала она.
Занималось тревожное утро. Серая полоса рассвета медленно заползала в приоткрытые шторы – белые в нежный бежевый горох, подсветив немудреную, но милую обстановку Клариной спальни. Кровать, на которой мы расположились, была супружеская и очень широкая, так вдвоем совсем не тесно. Удобно, и нежно пахло сухими полевыми травами. Спать и спать… если, конечно, кто-то не кричит рядом с тобой во сне на покойного бывшего мужа.
– Извините, – пробормотала я, заметив на пороге перепуганного Ринтаро.
Перед глазами все еще немного размывалось сквозь сонную пелену.
– Просто кошмар. Плохой сон.
– Лисица? – с сочувствием и пониманием спросил Санька. – Мне тоже как приснится, так и подскакиваю на кровати.
Клара кинула в него подушкой:
– Ну какая еще лисица? Опять ты про нее! Ладно, раз уж все проснулись, давайте пить чай.
Я кивнула:
– Мне все равно лучше выехать пораньше.
Совсем пораньше не получилось. Чаепитие затянулось, а отказаться было неудобно. Клара, оказывается, с вечера поставила тесто, чтобы к завтраку поставить на стол свежие, румяные, еще горячие ватрушки.
***
Столько чая с утра в дорогу – это было явно лишним. Я тормознула, вышла из машины, благо вокруг не наблюдалось ни души. И уже, возвращаясь, взялась за дверцу, когда вдруг где-то далеко услышала крик. Кричал человек – жутко, недолго, переходя в стон, который как бы захлебнулся.
Я постояла еще пару минут, прислушиваясь к шелесту ветра в высоких ветвях. Что бы там ни было, мне не показалось. Где-то не очень далеко кричал человек. Я залезла в салон, извлекла на свет божий электрошокер. До сих пор он мне ни разу не понадобился в полевых условиях, но все когда-то случается впервые.
Колючая ветка с растопыренными иголками хлестнула по лицу. Я, пригнувшись, схватилась за голову, когда сверху резко и пронзительно гаркнула ворона. Вот же черт. Сердце колотилось, как ненормальное. Зачем я вообще сюда поперлась?
Сделала пару глубоких вдохов, пытаясь успокоить и вырывающееся из груди сердце, и задрожавшие вдруг пальцы. Прислушалась. Тишина. Ни хлопанья крыльев взлетевшей с ветки и напугавшей меня вороны, ни шороха листьев, ни еще каких-либо нормальных, пусть и тревожных звуков. Туман, как ватное одеяло впитывал в себя все, что только могло достигнуть моих ушей.
Серое небо сливалось с серой землей, такое глухое блеклое безвременье – сильно разбавленная тьма, не набравший сияния свет. Неожиданно хлюпнуло под ногами, я увидела, как сквозь слежавшийся лиственный наст сочится влага. И только сейчас поняла: все ощутимей пахнет чем-то застоявшимся. Болотом, вот чем.
И со стороны покрытых присохшим мхом стволов раздался громкий плюх. А затем в той самой мертвой тишине – еще один всплеск, уже обреченный, выдохшийся. Что-то живое, но теряющее силы билось в гнилой, перестоявшей воде.
Вообще-то сразу отпало желание кричать, призывая кого-то на помощь. Или петь веселые маршевые песни, подбадривая себя. Густой воздух, полный тяжелых испарений, требовательно давил на виски, заставляя перейти на крадущийся шаг и шепот. Слежавшиеся за много лет уже в бесформенный компост листья и ветки подозрительно пружинили каждый шаг, в углубления от следов тут же просачивалась вода. Под ногами все сильнее чмокало и плюхало.
Прерывающиеся звуки и в самом деле вели к небольшому болотцу. Вязкая жижа становилась размазней, я слышала, как чпокает она под ногами, сквозь мое тяжелое от напряжения дыхание.
То, что показалось мне кучей тряпок, дрогнуло, поехало в разные стороны. Попыталось подняться, но обессилено опало, только тоненько заскулив. Зверь. Раненый. Страх уступил место пронзительной жалости. Пронеслась трезвая мысль, что если это какой-то волчонок, то наверняка тут где-то рядом могут быть его более зрелые родственники, но ком опять вздрогнул, и я, отбросив благоразумие, медленно приблизилась. В конце концов, я уже здесь, если рядом бродит волчья стая, убежать не успею. А так посмотрю, что там, И если останусь жива, вернусь в деревню за мужиками.
Я отломала висящий над головой сук и кинула в съежившийся то ли ворох, то ли бугор. Если он и дернулся, то настолько слабо, что не заметила. Я перехватила электрошокер поудобнее и, держа его перед собой, принялась осторожно продираться через частые кусты.
Первое, что увидела, когда ветви орешника перестали заслонять непонятное существо, – руки. Очень грязные, с черными ободранными ногтями, но невероятно похожие на человеческие. Они скребли по размокшей глине уже чисто автоматически. Вслед за руками из-под кучи рывком поднялась голова, и на меня с неземной злобой полыхнули янтарные глаза.
Я застыла на месте:
– Ма… Марыся? Марыся!
Честно сказать, за эти десять лет иногда мне невольно представлялось, как она падает с лестницы на нашей дачи и разбивает себе в один огромный синяк все лицо, за эти мысли я прощенья просить не собираюсь. Но сейчас жена моего бывшего мужа полусидела полулежала на корточках на грязном берегу, в каких-то обтрепанных лохмотьях, со свалявшими кудряшками уже непонятного цвета, слежавшимися, сбитыми в колтуны. По лицу расползались темные разводы.
Этого я не хотела для жены моего бывшего мужа даже в самых изощренных фантазиях.
– Да что ж с тобой…
Я сделала быстрый шаг к Марысе, и снова замерла, когда ее верхняя губа поползла вверх и приоткрыла десну. Марыся глухо зарычала, и я похолодела. В ее диком взгляде читалось единственное желание: разорвать меня в клочья. Она смотрела, не отрываясь, в обезумевших глазах вместе с животной ненавистью металась дикая боль, а из горла, не прекращаясь, вырывались клокочущие звуки.
– Ты пугаешь, – пробормотала я севшим голосом.
Хотела попятиться, но ноги стали ватными, побоялась упасть.
– Марыся, это я – Алена. Алена Николаевна…
Отчество прозвучало дико и ненужно в глухом лесу, только одичавшая Марыся вдруг прервала утробное рычание и наклонила голову к плечу. Ноздри ее острого, а сейчас почерневшего носа задрожали, она словно принюхивалась к ветру с моей стороны.
– Я это, я, – поспешила заверить, – что ж случилось с тобой-то, зачем ты здесь? Дома Кристина тебя ждет, уже вся девочка исстрадалась, и Ника попала в больницу, но ее уже выписали, и все мы тебя искали-искали, а ты вот где…
Я старалась говорить без пауз, спокойным речитативом. Чувствовала, как он успокаивает Марысю, вытягивает из бездны безумия.
– Подойду, ладно? Тебе же нужна помощь, ты ранена, вся испачкалась и голодная, наверное… У меня машина тут застряла, но деревня недалеко, дойдем до деревни, там Клара, художница, она хорошая, тебе понравится. Ты же любишь, когда люди такие вот добрые, доверчивые, их же, таких, вокруг пальца обвести – не фиг делать…
В ее диком взгляде промелькнула мысль. Она уставилась на меня с недоумением, словно что-то с трудом вспоминая. Из янтарных глаз покатились слезы, протягивая дорожку на грязном лице.
Я опустила голову и увидела, что нога ее – босая, начинающая синеть от ступни, зажата в самодельный грубый капкан. К орудию пытки была привязана для тяжести окаменевшая чурка. Поэтому девушка, угодившая в железную пасть правой ногой, не могла далеко уйти.
– Марыся, – выдохнула я, – вот черт… Тебе же, наверное, безумно больно.
Место захвата выглядело настолько жутко, что я отвела глаза.
– Ос…та…вь… – то ли горько рассмеялась, то ли, захлебываясь, пролаяла.
Ну, слава тебе. Заговорила.
– Да подожди ты…
Я огляделась, выломала сук покрепче.
– На раз-два-три… Я давлю, пытаясь разжать, а ты вытаскиваешь ногу. Сможешь? Будет очень больно, но по-другому мы здесь никак…
В ее взгляде смешались в равных пропорциях боль и ненависть. Марыся ненавидела меня за то, что я в очередной раз ее спасала. Только сейчас она не притворялась, пытаясь разжалобить. Ей и в самом деле было очень хреново.
– Три…
Я нажала двумя руками на импровизированный рычаг, чувствуя, что захват капкана немного ослаб, Марыся, жутко закричав и вцепившись ободранными ногтями в землю, дернула ногой, и сразу же повалилась на лиственный слежалый наст, скованный в единое месиво влагой. Земля вокруг с досадой лязгнувшего капкана обагрилась пятнами крови, но нога Марыси оказалась свободной.
– И как тебя так… – я кинулась к ней, подхватив брошенный электрошокер с листвы.
Она, кажется, была без сознания. Выглядела Марыся сейчас как отощавший подросток, весила, очевидно, столько же, но неизвестно, стоит ли ее трогать. Первую помощь я оказать могла, но если тут что-то серьезнее, чем перелом ноги, моих практических медицинских навыков явно будет недостаточно. А телефон… Я оставила его в машине.
Опустилась перед найденной пропажей на колени, жалость к этой незадачливой иссохшей дурехе мешалась с желанием вдарить по наглой грязной морде изо всех сил. А потом обнять и плакать. Или сразу убить на месте, не дожидаясь, когда придет в себя. Показалось, что прошла вечность, пока я вдруг не заметила, что Марыся приоткрыла глаза.
Взгляд был вполне осмысленный, хотя и несколько туманный. Марыся, заметив, что я смотрю на нее, медленно приподнялась на локтях, с удивлением разглядывая всю прелесть окружающей болотистой местности.
– Где я? – слабым голосом спросила Марыся, а я вдруг, не зная почему, подумала «Врет».
– В болоте, – пояснила я. – В глубоком и грязном болоте.
Она попробовала подтянуть раненную ногу к груди и взвыла. Вполне натурально. Уставилась на окровавленные махры – полоски кожи на том месте, где сжимались зубы капкана.
– Что это? – в глазах застыл ужас. Она посмотрела уже совсем человеческим взглядом:
– Алена Николаевна… Вы меня заманили сюда, чтобы убить? Столько лет выжидали…
– Не прикидывайся! – резко сказала я. – Хитрая лисица, не прикидывайся, что ничего не помнишь. На меня свалить свой грех не получится – тут нет никого. Я одна на много километров вокруг. И рожу такую страдальческую не строй – не поверю.
– Ну, – она вдруг обезоруживающе улыбнулась. – Больно-то мне на самом деле.
Марыся наклонилась к ране, слегка тронула ее тонкими пальцами, сморщилась:
– Ой! Проклятые нелюди…
– Это ты о ком? – опешила я.
Марысю искали несколько месяцев, а когда она наконец-то мне попалась, я веду какую-то дурацкую беседу, вместо того, чтобы спросить о главном. Только вот… Что тут главное? И с чего вообще начать.
– Да деревенские эти, – она покачала головой. – Капканов наставили. Нелюди и есть.
– Кто бы говорил, – возмутилась я. – После всего, что ты натворила…
– Я-то? – ее глаза округлились. – Я тут единственная, кто творит исключительно добрые дела.
– Что?! – я знала, Марыся не только хитрая, но и наглая как…
Как лисица. Но это было перебором даже для нее. На грани добра и зла.
– Марыся, – с нажимом сказала я. – Не зли меня. У меня – электрошокер.
И повертела у нее перед острым носом дубинкой.
– Я, конечно, чистейший образец выдержки и терпения, но тут уж могу не сдержаться. Вдарю. Ей Богу, вдарю…
–– Меня-то за что? – она распахнула невинные глаза.
– А ты знаешь, что сегодня нашли останки Марии Николаевой, девушки, по паспорту которой ты жили десять лет назад? Скажешь, не ты помогла ее… того?
– Ты чего? – глаз Марыси расширись в праведном гневе. – Я волков отогнала от нее, так девушка уже совсем нежилая была. Они хорошо подъели к тому моменту, как я появилась. Хотя из нее кто-то кровь выпустил, сухая, наверное, на вкус, – добавила она задумчиво, а мне тут же стало еще больше не по себе. – А паспорт… Ну, не пропадать же добру…
Прямых доказательств у меня не было.
– Несчастные мужики из Лисьих омутов, – я не знала точно, сколько из них пострадало от Марыси, и на всякий случай загнула сразу все пальцы на левой, свободной от шокера руке. – Возможно, Оскар Кейро… Что случилось с Филом? И почему ты сбежала, бросив ребенка? Кстати, чья она все-таки дочь?
– Звери бегут от пожара, ты в курсе? – Марыся прищурилась. – Знаешь ли, это объединяет всех: когда начинается лесной пожар, вместе спасаются хищники и жертвы. Хотя никто из них не имеет к пожару никакого отношения. А виновата какая-нибудь б…дь, выбросившая на лету окурок из машины в сухую траву.
– Прекрати говорить загадочными и красивыми метафорами, меня не проймешь. Никогда не поверю, что ты не имеешь к этому никакого отношения.
– Ты тоже ко всему этому имеешь отношение, – облизнула сухие губы Марыся.
Благостная картинка: две подружки непринужденно болтают, выбравшись на пикник за город. Только как мне ее дотащить до автомобиля? Наверняка Марыся будет сопротивляться. Не для того она несколько месяцев скрывалась и даже так сильно пострадала в капкане, чтобы сейчас отправиться со мной домой как ни в чем не бывало.
– Там, в школе… – решилась спросить я.
– В какой школе? – Марыся сморщилась от боли, но я не знала опять, врет она или на этот раз нет.
– Понятно, – правды у нее не увидишь, как у той змеи ног, – тогда скажи, чего ты в бега подалась? И что на даче у Феликса ты видела?
Она молчала.
– Ладно, оборотень с живодерни Ефима Летяги…
Вздрогнула. Ага, я попала в точку.
– Давай думать, как будем до моей машины добираться. Эй, чего молчишь? Опять какую-то пакость замышляешь? Ты вообще – ранена-то на самом деле? Или я попаду в сказку, где битый небитого везет?
Казалось, она больше не слушает мои желчные речи. Вся вскинулась вдруг, ощетинилась. И выкрикнула:
– А если ты еще своим умом не дотумкала, сначала поинтересуйся, какая была фамилия на самом деле у наипервейшего живодера Летяги.
Я открыла рот, потому что про Ефима Летягу могла бы думать в этот момент в последнюю очередь.
– Ну… – Марысю вдруг перекосило от только ей понятного отвращения. – Раз, два, три. Успенский! Ой, Феликс, а что ты тут делаешь?
Я поняла, что меня разводят на старом приколе, уже после того как обернулась. Всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы на месте, где долю секунды назад сидела Марыся, осталась только примятая листва и несколько капель крови.
Показалось, что в зарослях кустарника мелькнул рыжий хвост. Она исчезла, а я сидела на влажных осенних листьях, подобрав под себя ноги от подступающей воды и все еще сжимая не пригодившийся электрошокер.
Я не понимала, произошла ли эта встреча на самом деле, так же, как и предыдущая, в школе. Вообще не понимала ничего. В этом кошмарном сне меня сковали страх и абсолютная беспомощность. Резко заломило затылок, и тут поняла: все! Больше не вывожу…