Я повернула ключ зажигания и вдруг с удивлением поняла, что ни разу в жизни не покупала спиртное в магазине. Всегда Эшер смешивал коктейли, четко определяя, что и в каких количествах мне в конкретный момент нужно.
Тормознула у небольшого сельмага совсем недалеко от своротка к даче. Ассортимент не блистал разнообразием, но все необходимое мне сейчас в нем присутствовало.
Я села на приступок за магазином, зубами вырвала пробку и глотнула прямо из бутылки. Странно, захлебнулась и закашлялась, но горечи не чувствовала. Водка лилась, не обжигая горла, как вода, гортань сама сжималась, негодуя.
Надеялась, что мир вот сейчас поплывет, укачает, избавит хоть на некоторое время от режущей боли в голове. Но она никуда так и не уходила, хотя я глотала и глотала безвкусную водку, как воду, обливая руки и подбородок. Боль не ушла, но внезапно из серой взвеси материализовался хлипкий мужичок уже в зимнем зипуне, несмотря на все еще плюсовую температуру. Я уставилась на его всклокоченную, пегую с проседью бороду и ярко-красные щеки, пламенеющие из зарослей.
– Это ты, дедушка Мороз? – спросила его тоном примерной девочки, которая собирается обязательно получить подарок к Новому Году.
– Кому как, – таинственно ухмыльнулся он.
– А, – махнула я рукой. – Если пришел загадки загадывать, иди себе мимо. У меня и так мозги в узел скрутились – не распутать.
– Какая-то ты бледная, девонька, – покачал головой мужичок. – Даже синяя.
– Ты должен спросить; «Тепло ли тебе, девица?», – заупрямилась я.
Он то ли не знал сказку про «Морозко», то ли не собирался присваивать лавры ее героя.
– Тебе лекарство нужно? – чуть тряхнул пакетом, в котором призывно брякнуло.
– Что вы, «кому как дедушка», имеете в виду?
– Так имею не только в виду…
Он заговорщицки подмигнул.
– Не берет магазинное-то?
– Не берет, – пожаловалась я ему.
– Есть кое-что, – он опять подмигнул. – Всего триста рублей. На седьмые небеса отправит.
Мужичок, окончательно доверившись, изъял из пакета бутыль с мутно белой жидкостью. Наверное, все же меня немного «взяло», так как я не вытащила корочки в ответ, а совсем наоборот: полезла в кошелек и явила свету три мятые бумажки.
– Вот, без сдачи. А что это?
– Так самогон же. На кореньях и травах. Мягкий как пух и чистый как слеза.
Про слезу я засомневалась, вслед за чем вполне логично было бы усомниться и в мягкости, но бутыль взяла.
– А точно?
– Фирма веников не вяжет…
Я не успела его спросить про веники, потому что мужичонка исчез так же загадочно, как и появился. Ну и хрен с ним. Проехала от свертка несколько километров, наверное, на автопилоте, потому что плохо помнила, зачем вышла из машины, прижимая к груди бутыль с самогоном. Кажется, мне стало жарко, и я решила подышать свежим воздухом.
А потом очнулась от боли в спине. Когда открыла глаза, перед ними качалась высокая белая пелена с клочками паутины. Вставать не хотелось, хотя было неудобно и холодно. И голова раскалывалась. Когда попыталась инстинктивно схватиться за виски, обнаружила, что правая рука ненормально тяжелая. Я сжимала в ней наполовину пустую бутыль из-под самогона.
Что ж… Первоначальный вердикт таков: пила, очевидно, и много. Хрустнув затекшей от лежания на твердой поверхности спиной, повернулась чуть набок, увидела гнутые ножки стола. Это был знакомый стол: я все-таки добралась до дачи. Белая пелена – потолок. Конечно же, с пыльными клочьями паутины. Пахло затяжным дождем, заливающим старую древесину. Если судить по промозглости, от которой я, очевидно, и протрезвела, камин так и не разожгла. Наверное, была занята, подумала я, еще раз окинув внимательным взглядом полбутылки самогонки.
Сначала нужно протопить дом. Умереть сейчас очень хотелось – да, но болеть я не собиралась.
– Разожгу камин, – сказала сама себе вслух.
Ноги слушались из рук вон плохо. Стоило мне подняться, перед глазами все закружилось. Переждав мучительный спазм в горле, я зажмурилась и, затаив дыхание, сделала большой глоток. Привалилась к стене, постояла так несколько минут, дождавшись, пока карусель вещей, потолка, пола и стен не остановится. Горло продолжало рефлекторно сжиматься при одной только мысли о том, чтобы повторить процедуру-дуру-дуру.
Это отозвалось эхом в голове. Словно кто-то внутри меня обзывался, протестуя против продолжения банкета. Та самая противная правильная девочка, которая должна была сейчас забиться в самые глухие закоулки души и головы не поднимать. Сделать вид, что ее вообще не существует. Потому что если я этот внутренний голос хоть немножко послушаю, ближайшие несколько часов станут невыносимыми.
Тяжело дыша, я поставила драгоценную бутыль на стол и двинулась к камину, опираясь на все, что попадалось под руки. Эта жуткая слабость не очень-то походила на похмелье. В щель между задернутыми шторами сочился то ли ранний вечер, то ли позднее утро. Комната в тусклом свете казалась черно-белой фотографией. Лишенная красок, но наполнившаяся значением.
Муть отступала, но не странная слабость, от которой дрожали ноги и руки. С трудом мне удалось добраться до камина. Упаковка с сухим топливом надорвалась с оглушительным треском. Я нашла каминные спички, надеясь, что они не отсырели, минуты, пока разгорался огонь, показались вечностью. Прикрыла дверцу и, преодолев все тот же путь, только обратно, упала в кресло.
Когда снова пришла в себя, в комнате было даже жарко, а за окном висела Чернота. Я размотала мокрый от пота шарф, выползла из куртки. Горло саднило, как перед ангиной. Я сделала еще несколько глотков из бутыли, почти не чувствуя вкуса. Главное, мне уже почти не было больно.
– Больно… Ольно… Оля… Лёля…
Низкий тянущийся звук, на секунду показалось, что он идет из камина. Сначала едва уловимый треск, словно разламывается деревяшка, а затем – вздох, протянутый в гуле ветра. Я прислушалась. Нет, в камине огонь плясал умеренно, а вот гул нарастал, Становился пространственным – то ли сверху, то ли снизу. То ли…
Я посмотрела на неплотно закрытые шторы.
В проеме мелькали тени, и, кажется, нарастающий шепот шел снаружи. Из-за окна.
– Леля…
Я была готова поклясться, что слышала именно это. С замиранием сердца подкралась к окну и выглянула на улицу: там никого не было. Только голые прутья деревьев раскачивал ветер, да играл со скрипучей, неплотно запертой дверью в сараюшке. Где-то вдалеке обиженно, но не злобно гаркнула ворона. Обычные загородные звуки.
Это у меня в голове все отражается какой-то чертовщиной. Наверное, я и в самом деле очень больна. Но подумаю об этом завтра, а сейчас я вообще не хочу ни о чем думать, ничего не слышать, и не видеть. Я оглянулась, вспоминая, куда поставила недопитую бутыль с мутным самогоном. Единственный сейчас способ забыть все, дать отдых перетруженным и от этого воспалившимся мозгам.
– Больно, Лёля?
Я выскочила в переднюю, распахнула дверь и замерла. За ней разливалось зарево, от чего казалось, что на улице светлее, чем в доме, из-за голых корявых пальцев яблонь вставала громадная, страшная луна, щерясь мне прямо в лицо.
Захотелось позвать на помощь. Но… кого?
Откуда-то сверху раздался звук, похожий на вздох; я дернулась, но это был всего лишь ветер. На голых раскоряченных пальцах-ветвях рваными тряпками колыхался туман, я вытянула шею, чтобы рассмотреть, откуда он так высоко взялся, а когда снова опустила голову, то зашлась в немом крике.
Никогда не думала, что вообще возможно такое: кричать телом, разрывая все внутри себя, но без единого звука.
Снег повалил внезапно, а вместе с ним появилась и она. Такая же неожиданная и такая же холодная. Секунду назад тут еще никого не было, но сейчас темный силуэт, выделяющийся даже на фоне самой черной земной черноты, неподвижно и торжественно смотрел на меня.
Первым делом в глаза бросились длинные, очень темные волосы, глубины безлунного ночного неба, с холодным мерцанием звезд – падающих на простоволосую голову снежинок. А потом уже – глаза, два затягивающие в себя черные дыры. На первый взгляд – просто черные. Но если приглядеться: темно-красные Черный огонь. Рыжая мгла.
– Леля, – голос стелился по заснеженному покрову. – Больно?…
… та, что ступает в красоте, скрытой тенями Луны…
Если я и была до этого пьяна, то сейчас моментально протрезвела.
– Ты… – горло перехватило. – Ты…
Она стояла в окружении снежной круговерти, как нарисованная. Ни одна складка на длинном черном платье не двигалась, ветер не трогал ни единый волос. И даже, кажется, губы не шевелились, она говорила с неподвижным, застывшим лицом.
– Не бойся, дитя моего чрева, ибо я пришла унять боль во тьме твоей души, – голос её – ветер над морем…
– Не хочу! – прошептала я. – Не хочу это все видеть. Ты мне кажешься. Не нужно было покупать с рук этот самогон. А уж тем более пить…
– Пробудись из глубин сна. Ты – бог, что пал с высот, принадлежащих тебе по праву.
Губы ее точно не шевелились.
Я машинально попыталась схватиться за косяк, ударилась локтем, и от этого пришла в себя.
– Черт с тобой, Лейла! – закричала, захлопывая дверь. Именно это имя почему-то возникло в голове. – Только черт с тобой, – задвинула щеколду и повернула ключ на несколько оборотов. – Иди к нему, к своему черту!
– Не будет больно, – голос стелился по земле, дымом проникал в щели, окутывал, обволакивал. – Вкуси плодов этого древа и узнай о своей наготе…
– Дети за отцов не в ответе, – глупо выкрикнула я напоследок, трезвея окончательно от этой странной и такой неподходящей фразы.
Я с шумом свалила сапоги и кроссовки с обувницы, налегая всем телом, провезла ее до самой двери, передохнула секунду, оглядываясь – чем бы забаррикадироваться еще надежнее? Не слушая забивающийся во все щели голос, несколько раз сбегала из столовой и обратно, хватая и сваливая под входную дверь табуретки. С непонятно откуда взявшейся силой дотаранила и низкий тяжелый столик, на котором каждое лето появлялась огромная ваза со свежесрезанными цветами.
Вазу, перекочевавшую на подоконник, я в суматохе случайно задела, когда проверяла – плотно ли закрыты окна, и она свалилась на пол, разлетевшись на крупные хрустальные осколки. Они не перестали раздражающе блестеть, даже когда я выключила свет.
Но ни яркая иллюминация, ни полная темнота не могли стереть прекрасный образ ночной дьяволицы, ее лицо – такое правильное, такое красивое, каких не бывает, не может быть даже в самом совершенном мире, прекраснейшая копия меня, и от этого – жуткая.
Я забилась в комнату Кристи, в которой чувствовала себя в наибольшей безопасности, и вдруг поняла только сейчас, что Кит имел в виду, когда говорил про меня: непостижимая, затягивающая в себя черная дыра. Глаза призрака, говорящего со мной из тьмы – вот что это такое.
Натянула на голову одеяло в каких-то слащавых феечках, и вдруг поняла, что нечеловеческий страх вернул меня в то время, которого почти не помню. Этот голос. Он мне знаком, липким дымом пробирается не только через щели в дом, но из меня, из глубины подсознания рвется наружу. Все заполняет голос:
– Лелечка… Иди сюда, Лелечка…
Рыбка подмигивает из мрака между стеной и шкафом – дыра Вселенной, в которую уходят все, кто мне дорог. Они там не умирают, а – хуже – становятся кем-то чужим, страшным, не имеющим ко мне и к себе никакого отношения.
Уйдя туда, никто не вернется прежним…
Когда я очнулась, было невероятно светло. Свет шел от окна, такой белый, что резал глаза, и я застонала. Кто открыл шторы, которые я плотно задернула еще вечером?
И тут, подкинувшись на кровати, несмотря на жуткую слабость и невероятную ломоту прямо в костях, вспомнила все. И застонала, падая обратно в постель. В постель неприятно влажную от больного пота.
В голосе судорожно заметались панические мысли. А что если… В голове все еще звучал этот голос «доченька». А если я и в самом деле – Кейро? Значит вполне возможно и облик Марыси-лисицы, и Красная Луна Лейла на пороге ночной дачи – признаки надвигающегося наследственного безумия. И еще… Если это я… И Фила, и… Кристю пыталась?
На лестнице раздались шаги. Этого еще не хватало! Они точно не были плодом больного воображения. Кто это мог быть? Я, похолодев от ужаса, принялась считать. В лучшие наши дни Феликс поднимался в спальню утром с чашкой кофе, и я отмечала скрип каждой ступеньки, чтобы вовремя притвориться спящей к его появлению, и знала, что их ровно двадцать пять.
Двадцать пять раз должна скрипнуть ступенька, прежде чем дверь в эту комнату откроется. И тогда…
– Двадцать три, двадцать четыре…
Я хватилась за первое, что попалось под руку, намереваясь биться до последнего.
Двадцать пять…
Двадцать пять…
Двадцать пять…
Тот, за дверью, почему-то медлил. Пыхтел неуклюже, шаркал чем-то о дверь. Ночное видение не сопело бы таким человеческим образом, и не пробурчало бы «Твою ж мать…»
А потом я чихнула.
А Мартын Лисогон, ввалившийся полубоком – руки у него были заняты чайником и разносом с чашками и плошками, поэтому он открывал дверь плечом,– сказал:
– Будь здорова. Ну, живая?
– Живая пьянь, – это должно было получиться иронично, но выглядело на самом деле жалко. – Пить…
Я сглотнула, уставившись на чайник. И вдруг поняла, что на мне – явно Кристинина ночнушка, так как было тесновато в груди. Я бы даже в беспамятстве не стала напяливать на себя девочковую вещь. Наверное, меня переодел Мартын в то, что попалось под руку. Но стыдно почему-то совсем не было.
– Не, – Мартын покачал головой, – ты, конечно, пьянь, но сейчас дело не в этом.
Он налил чего-то горячего из чайника в желтую пузатую чашку, запахло горькими травами. Чашка эта всегда в личной и беспрекословной собственности Феликса, в смысле, мой бывший муж свирепел, когда кто-то трогал эту его драгоценную память о деде. Но, во-первых, Мартын Лисогон не мог такого знать, а, во-вторых, если Феликс и выходит сейчас из себя, то до этого никому нет дела.
Нарушитель неприкосновенности чашек ловко просунул ручищу под мои слабые плечи, приподнял, поднес к губам исходящий паром настой.
– Осторожно, не обожгись.
Явно отдавало полынью. Очень горько и невкусно, но пить так хотелось, что только жар сдерживал, чтобы не махнуть всю эту чашку одним махом. Выпив, я все же скривилась:
– Ты меня решил доконать? Воды принеси, пожалуйста. Нормальной воды.
Он покачал головой:
– Принесу, но потом. Из тебя выходит темная сила. Ее может сдержать только полынь-горечь.
– Что за сила? – говорить было трудно.
Даже смотреть на белый свет, в котором, покачиваясь, маячил силуэт Мартына, – тяжело. Я закрыла глаза.
– Это был истерический невроз, а сейчас из меня алкоголь выходит. Воды… дай. И шторы… Зачем открыл? Закрой!
Утром и в компании я могла мыслить здраво. Истерический невроз с галлюцинациями на почве алкоголя. Вот что это было. Все-таки очень разные вещи – консультировать пациента с психологическими проблемами и попасть в ситуацию, когда нечто ненормальное случается с тобой.
– Не знаю, какая сила, только чувствую – чернее ночи.
– Ты ведун, что ли? – с закрытыми глазами говорить сейчас было гораздо приятнее.
– С какого переляку? – удивился Мартын. – Я просто часто с иными силами сталкиваюсь. Скажем так, не совсем человеческими. Думаешь, этого можно как-то избежать, когда с лисьим племенем имеешь дело?
– Я не думаю, – сказала. – Я засыпаааа…
Сон все еще был муторный, но без особых инфернальных видений. Наверное, полынная горечь все же и в самом деле выбила дурь от паленой самогонки. Приход галлюцинаций я все же списывала на результат народного промысла, хотя сомневалась в том, что самогонка вообще бывает паленой. Как-то вообще до сих пор ничего не знала об этой стороне жизни. Бог миловал.
Я просыпалась, пила неизменную чашку с теплым отваром, которую каждый раз находила около Кристиной кровати, и опять забывалась каким-то нудным, вытягивающим жилы сном. Воды мне Мартын так и не принес, все пичкал своей полынью. Один раз, открыв глаза, я увидела, как он стоял ко мне спиной у окна. Вглядывался в серую, начинающую темнеть бескрайность. Стало как-то очень спокойно, почему-то я была уверена, что пока Лисогон ходит своими тяжелыми скрипучими шагами по моей старой даче, оно – черное, пульсирующее ледяной Вселенной, с прекрасным нечеловеческим лицом, таким похожим на мое, – сюда не сунется.
А еще я с ним чувствовала себя нормальной. Просто увидевшей то, что положено знать только каким-нибудь колдунам.
– Не уходи, – попросила я ту непреклонную спину.
Она вздрогнула, Мартын обернулся:
– Что?!
– Я … Боюсь, – призналась, нехотя.
– Чего?! – опять удивился он.
– Тут… такое…
Наверное, сейчас на всем белом свете был один единственный из ныне живущих человек, которому я могла рассказать все, что случилось. Не хихикая от неловкости, что он сочтет меня за сбрендившую барышню, перечитавшую фантастических романов, не пытаясь скрыть особо трогательные и интимные пассажи этой истории, не боясь, что он вызовет психиатрическую бригаду. И надо же было такому случиться, что этот единственный слушатель, перед которым я была готова открыться, выбрал донельзя подходящее место и время и стоит сейчас передо мной такой весь готовый…
Стоп!
– А ты вообще, что здесь делаешь? – я подозрительно прищурилась. – И как сюда попал?