– На мотоцикле, – пожал плечами не очень проницательный Лисогон. – Там уже синички прилетели. Ты вешала кормушки?
– Чего?!
– Ты удивляешься тому, что у меня есть мотоцикл? Или тому, что для синичек нужно вешать кормушки?
– Дурака не валяй, – разозлилась я.
Даже попыталась вскочить, но от слабости опять упала на подушки. Обидно. Непродуктивно бросаться обвинениями, когда и руку-то с трудом поднимаешь.
– Честно говоря, я просто ехал по своим делам и увидел брошенную машину в поле. Не мог же проехать мимо, так? Я остановился, вдруг кому-то нужна помощь. Ты знаешь, что не закрыла ее? И сумку с документами в ней оставила. Увидел твой паспорт, а дальше – несложно вспомнить, что здесь недалеко твоя дача. И понять, в самом деле, что-то случилось.
Я схватилась руками за голову:
– Сумка…
– Не паникуй. Я закрыл машину и сумку принес сюда.
Мартын покачал головой.
– Те баррикады, которые ты построила… В общем, я попал в дом и обнаружил тебя в жутком состоянии. От кого-то скрываешься?
Я немного успокоилась:
– И да, и нет. Могла бы сказать, что от себя, но… Хотя, да, пожалуй, от себя…
Вспомнила черный неподвижный силуэт под редкими хлопьями снега…
– На улице наступила зима? – спросила я Мартына. С моего места в окне виднелся только кусочек неба. Серого, бесстрастного.
– Если ты про снег, он сразу же растаял. Никакой еще зимы. Осень продолжается.
– Хорошо… – что именно «хорошо» я не знала.
На самом деле ничего не «хорошо», но сейчас мне было достаточно, что этот странный человек стоит у окна, опершись ладонями о подоконник. Спокойно и защищено – вот так мне сейчас стало.
– Давай-ка сначала ты попробуешь чего-то поесть.
Я прислушалась к своим желаниям:
– Не есть. Хочу пить. Только не эту твою горькую бурду. Воды.
– Чай, – твердо сказал Мартын, который почему-то категорически не хотел давать мне воды. – Сначала принесу чай. Я и мед у вас в кухне нашел. Он как раз будет кстати.
– Не люблю мед.
– Вот чудак-человек!
Мартын с изумлением посмотрел на меня и вышел. Заскрипели ступени, потом внизу зазвенели чашки. Я хотела встать и спуститься, этот «кофе в постель» был каким-то неловким. Но, спустив ноги с кровати, почувствовала, что голова все еще кружится, и не рискнула.
Лисогон вернулся через несколько минут, деловито расставил на маленьком столике чашки, все-таки мисочку с янтарным медом, разлил чай из большого заварника с пасторальной картинкой – пастушка и пастух на фоне милых овечек. Наверное, Марысино приобретение, у нас такого не было.
Я с подозрением принюхалась к чашке, протянутой Мартыном. Пахло просто чаем. Крепким черным чаем, в который Лисогон насыпал хренову тучу сахара.
– Такой сладкий, – я, отпив, поморщилась.
– Ничего. Тебе полезно сейчас.
– То горько, то сладко, – пробурчала я. – Когда нормально-то будет?
– Это жизнь, детка, – он вдруг подмигнул, и я чуть не подавилась.
Лисогон сел рядом со мной на край кровати:
– Ладно. А теперь рассказывай.
И я все рассказала. Подробно, стараясь не упустить ни одной детали. По порядку, начиная с того момента, как сорвалась по звонку Кондратьева на дачу и увидела тело Феликса. И заканчивая вчерашним капканом.
– Лису вот ты зря выпустила, – только и сказал Мартын, когда я замолчала.
– А что мне было делать? Я думала, человек умирает. И это для тебя она безусловная лиса, а для меня все еще немного Марыся. Пусть и так себе человечек, но человечек же. Лучше скажи, Лейла… если так зовут этого ночного призрака… И если она была на самом деле, то кто такая Лейла? Красная Луна?
– Не знаю, – он покачал головой. – Я же охотник на лисиц, на нечисть мелкую, хоть и пакостливую. Твоя ситуация…
– Запутанная, да? – я отхлебнула чай, зачерпнула ложечкой прозрачного янтарного меда.
Мед до сих пор терпеть не могла, а тут, после жуткой горечи полынного отвара, которым меня до посинения пичкал Мартын, до скрежета зубов хотелось сладкого. Любого. Медовая капля приятно обволокла язык, покатилась по небу. Вкусно.
– И это тоже, – согласился Мартын с тем, что история, которая нависла надо мной и вот-вот грозится обрушиться на голову, да так, что и костей не соберешь, запутанная.
– Лисья живодерня, – продолжила я. – Затем, на этом месте случается трагедия с семьей Кейро, к которой я, как мне, кажется, принадлежу. Все это вместе может быть совпадением?
– Не думаю, – согласился Мартын. – Хотя я в этой жизни такого насмотрелся…
Он горестно махнул рукой, но развивать тему не стал. Загадочно промолчал.
– Потом на нашем безмятежном горизонте – а мы с Феликсом ни о чем этом и думать не думаем, знать не знаем – появляется древняя лиса Марыся, которая сначала стащила ребенка в ближайшей деревне, а затем – паспорт мертвой девушки. А за Марысей…
– За лисой появился я, – не без самолюбования сообщил Мартын.
– Я вообще-то имела в виду Лейлу, свою гипотетическую мать. Но ты, да, конечно, тоже. Но сегодня ночью призрак предполагаемой матери предлагал избавить меня от боли. И тут начинается самое ужасное, Мартын.
– Неужели? Тебе мало было до этого ужасов? – удивился он. – Если так, то ты самая смелая женщина из всех, кого я знаю.
– Спасибо, – кивнула я и тут же спохватилась, – а ты вообще много знаешь женщин?
– Ну, пять так точно, – он явно предпочел не развивать тему.
– Самое непонятное то, что я ее иррационально и до потери пульса боюсь. Нет, в самом деле, это какой-то глубинный нечеловеческий ужас.
– Думаю, тебе следует лучше поговорить обо всем с барменом из «Лаки», – вдруг ответил Мартын.
– С Эшером? – удивилась я. – А он-то…
– Всякие демоны, приходящие в ночи… Насколько мне известно, никто о них не знает больше, чем он.
– Мне бы не хотелось, чтобы кто-то еще, кроме тебя, узнал о моих видениях. По крайней мере, пока я не докопаюсь до истины происходящего.
Мартын прищурился, посмотрел меня каким-то слишком уж пронзительным взглядом:
– Особенно бармен из «Лаки», да? Ты… Относилась к Эшеру по-особенному?
Черт, только бы не покраснеть. Лисогон был прав. Странный человек – с виду грубый и неотесанный, а вот такие мелочи тонкие замечает…
Он улыбнулся:
– Я с Эшером уже черт знает сколько времени знаком. К нему бабы всегда липли.
Меня сначала перекорежила эта правда жизни, а потом я поняла главное:
– И как давно?
– Бабы?
– Да нет, – меня взяла досада. – Я про ваше знакомство.
– Да сказал же: черт знает сколько!
Мартын поднес кружку к губам и недовольно поморщился: пока я открывала перед ним почти все свои секреты, чай остыл.
– Лисогон! Поконкретнее!
– А ты, я вижу, совсем в себя пришла, – он отставил свой холодный чай. – Опять командуешь.
– Где. Ты. Познакомился. С. Эшером.
– В техникуме они с моим старшим братом вместе учились. Часто у нас в доме бывал. Помог мне как-то сильно. Брат после первого курса… В общем, Эшер в моей жизни остался. Не то, чтобы мы как-то крепко дружили, но тепло приятельствовали… Он ко мне словно к младшему брату относился.
– А что-то он про себя вообще рассказывал?
– Да не так, чтобы много. Цель у Эшера была, хотел бар купить. Про это и говорил все время. Об особой атмосфере мечтал. Как в сказке, где усталые люди приходят и в красоту погружаются. Не так, чтобы напиться и лицом в салат. А музыка, разговоры, коктейли там вкусные.
– И что?
– Как что? Ты не видишь? Купил. Вкалывал, конечно, как проклятый – сутками, но накопил, еще кредит взял и купил.
– Так «Лаки» – его бар? – я удивилась.
Мне и в голову не могло прийти, что Эшер – хозяин «Лаки». А с другой стороны… Ничего подобного по атмосфере в нашем городе не было. По крайней мере, я не знала.
– А брат твой… – вспомнила я. – Он же тоже в кулинарном техникуме учился. Мог бы помочь.
Мартын помрачнел.
– Помнишь, я тебе говорил про Валерку?
– Твой друг, который вовремя лисе не прищемил хвост?
Лисогон кивнул:
– Он и есть мой брат.
– Ты же…
– И братом, и другом лучшим мне был. Так что я не соврал. В наших краях давно ходила легенда о лисице. Все ее знали.
– Я тоже, – кивнула. – Так ты родом из Лисьих омутов?
– Да, жил там. Родился, вырос. А после того, как с Валеркой вот это… Больше не мог. Дома все реже появлялся, а потом и вовсе на заимку переехал. Там еще дед мой времянку срубил, но крепкую – зимнюю, с печкой, можно весь год жить. И лес кругом, людей нет – красота.
– А на что ты живешь? – поинтересовалась я.
– Так я же охотник, – он хмыкнул. – Очень хороший. Меня всегда зовут, когда волки людоеды или медведи шатуны в округе объявляются. Платят хорошо, больше, чем ставка егеря. Ну и пасека у меня, там мед…
Он кивнул на плошку с жидким янтарем.
– Мой мед с вашим покупным и сравнивать нельзя. Этот простенький. А у меня – и гречишный, и липовый, и цветочный… Самый вкусный – васильковый, ты такого, наверное, и не пробовала… На языке раскрывается как миндаль, а цвет очень необычный. Ярко-зеленый.
Я заслушалась его речью, которая стала тягучей и обволакивающей, как тот самый мед. Темнело, по дому разливалось спокойствие – уверенное, обыкновенное, реальное. В нем не оставалось места каким-то иррациональным явлениям, а было чаепитие и желание забраться в кресло с ногами, взять с собой карамельки и до одури пялиться в смешные ролики на ютубе. Или спуститься в гостиную, просто глядеть в пляшущие языки огня в камине и долго говорить с Мартыном о чем-то волнующе-загадочном, но не имеющим к тебе никакого отношения. Вполне подошли бы деревенские ужастики и народные легенды. Может, чуть позже подойти к окну, закрывая его на ночь плотнее, вдохнуть просквозившие в щель запахи надвигающихся заморозков.
Привычная дачная жизнь, которая и происходила тут всегда, пока обескровленный Феликс не упал в их общей с Марысей спальне, хватая воздух перекошенным ртом.
И я была благодарна Мартыну за краткую передышку во всем этом кошмаре. Он говорил и говорил: о наглых белках, ворующих зимние запасы, о том, как однажды к его избушке повадился молодой медведь, привлеченный ульями.
– Дурень совсем, – вздохнул Лисогон, – видимо, не внял тому, что старшие наказали.
– Какие старшие? – удивилась я.
– Так медведи. Думаешь, у них иерархия отличается от людской? Ему, идиоту молодому, говорили: к Мартыну на пасеку не суйся, огребешь. Видимо, не прислушался.
– И что?
– Старших слушать надо… – мрачно изрек Мартын. – Долго еще, наверное, нос в воде отмачивал.
– Кто?
– Да медведь же. У меня для таких случаев есть патроны, заряженные солью.
– Ох, – выдохнула я. – Ты издеваешься?
– Абсолютно серьезен, – засмеялся Мартын. – У медведя спроси, если встретишь…
Утром я открыла глаза, пытаясь вспомнить, почему улыбаюсь. Что-то хорошее случилось накануне. Вернее, сначала какая-то ерунда, а потом – хорошее. На столике перед Кристиной кроватью стояли две недопитые чашки с чаем, в пиалке густел мед.
Мартын Лисогон! Его дурацкие рассказы про белок и медведей, а потом – прохладная рука на лбу: «У тебя еще температура не спала. Отдыхай. Спокойной ночи».
Он ушел? Я замерла, прислушиваясь к звукам. Улыбнулась: внизу происходила какая-то жизнь. Многообещающе вкусно пахло чем-то подрумянившимся на сковороде. Оладьи? Или блины?
Я накинула Кристин халат, который, как и ночнушка, был тесен в груди, но сейчас это все равно не имело для меня большого значения. Тапочки не нашла, но пол оказался теплый. Мартын сумел включить обогрев, который у меня почему-то капризничал и никак не желал работать. Босиком вышла из комнаты, свесилась с перил:
– Откуда такая роскошь?
На плите и в самом деле подрумянивались аппетитные кругляши. Сырники! Рот наполнился слюной, я только сейчас поняла, какая голодная.
– Я же не соня, как некоторые. С утра сгонял в магазин. Дело-то уже к полудню. А ты, я вижу, на ногах?
– Я…
Прислушалась к своим ощущениям.
– Прекрасно!
Вдруг с удивлением это поняла. И в самом деле, я чувствовала себя вполне здоровой. Даже чересчур. И есть хотелось уже просто зверски.
Завтрак исчез в мгновение ока, мне показалось, что ничего вкуснее я в жизни не ела. Мартын купил не только творог и сметану, но еще и каравай пышного деревенского хлеба: воздушного, почти невесомого внутри, но с нежной хрустящей корочкой. И желтого как луна масла. Пусть и не привычная с утра каша, но если кто-то решил приготовить тебе завтрак, вредничать не стоит.
– Слушай, – я с трудом отвалилась от стола. – Ты вчера так ловко съехал с темы, но все-таки… Чем тебя лисицы так нечеловечески достали?
Мартын увлеченно намазывал мягкое подтаявшее масло на большую краюху.
– Не лисицы, – он покачал головой, – одна лисица.
– Марыся? – уточнила я.
– Я никогда не звал ее по имени, – пожал он плечами. – У нее их за эти годы поменялось много. Не знаю точно. Ну… Штук пять может быть.
– Хорошо, я спрошу тебя, Мартын Лисогон, снова: что случилось с твоим братом Валерой и каким боком к нему относится эта конкретная лисица с кучей имен?
– А то и случилось, – он прищурился, но, кажется, совершенно не разозлился.
Мне показалось, или Мартын сегодня более чем обычно расположен к разговорам?
– Понимаешь…
Он задумался.
– Понимаешь, вот живет человек. Обычно так живет, со всех сторон неплохо. Дом у него есть работа, невеста. Он, этот человек, даже счастлив. Пока не появляется некто – яркий, блестящий, умеющий создать праздник только своим присутствием. Словно показывает иную сторону жизни, и человек, который ничего подобного не видел раньше, вдруг понимает, какой убогой и скучной была его простая судьба. Он уже не может жить спокойно в своем доме, работать как прежде, встречаться с обыкновенной девушкой. Ему пресно и скучно в прошлом. Он готов на что угодно, лишь бы вырваться из этого круга.
– Кризис среднего возраста, – кивнула я. – Знакомая ситуация, когда человек пересматривает свою жизненную позицию. Большинство разводов именно на эту пору и приходится.
– Да ладно, – усмехнулся Мартын. – Валере только-только двадцать стукнуло, когда он встретил лисицу. Какой средний возраст…
– Ну, я фигурально, – я испугалась, что он опять свернет тему, и дала заднюю.
– Ну, так вот, ты же меня не про кризис, а про лисицу спрашивала, значит, не перебивай. Я пытаюсь объяснить. И вот она обольщает этого несчастного вечным праздником, нечеловеческими эмоциями, и он готов. Сам добровольно, как наркоман, позволяет ей пить свои соки. Становится такой… Будто ходит во сне, он уже не ощущает реальную жизнь. А когда она его совсем выпивает, то бросает, ищет другого, к кому можно прососаться.
Что-то мне это напомнило. Не там, где выпивает и бросает, а до этого… Вечный праздник! Так Кит с Никой про меня говорили. Но они не имели в виду ничего такого ужасного. Наоборот, как бы хвалили.
Странно…
– В прямом смысле слова, – продолжил Мартын, – лисица не убивает. Просто пьет душу, а опустошив – бросает. И… Я не знаю никого, кто бы смог вернуться к нормальной жизни после этого. И Валерка вот… Тоже. Не пережил он. Ушел от нее высохший, как мертвец. Глаза тухлые. Месяца три протянул, а потом – все. Дышать без нее не мог, задохнулся. Это называется хронической обструктивной болезнью легких. Я много про болезнь читал: на третьем месте в мире по смертности. После ишемической болезни сердца и инсульта.
– А может она и не при чем? – задумалась я. – Может… Ну, знаешь, вот волков говорят – санитары леса. Они убирают слабых и больных зверей, чтобы потомство давали только генетически сильные особи. И вот Мары… Лисица. Может, она чувствует обреченных людей еще до того, как они сами узнают о своей болезни. И дает им как бы…
Я боялась, что Мартын рассердится, но он слушал внимательно, не перебивая.
– Такой вот последний праздник. Делает время перед уходом из жизни красивым и сказочным…
Мартын усмехнулся. Не зло, как я ожидала, а как-то… горько.
– Ты добрая. И сама – хоть вместо пластыря на рану лепи.
– Хочешь сказать, что я – такая же как лисица?
Я должна была это спросить.
– И да, и нет, – ответил Мартын, наконец-то откусывая от бутерброда, о котором он словно забыл. – Скажем так, и ты, и лисица не из человеческой глины.
– А из чего? – разговор приобретал все более интересный характер.
– В том-то и дело, что из разного. Знаешь, я сейчас скажу просто то, что чувствую. Не знаю, а ощущаю. Понимаешь разницу? Так вот. Ты – словно из неба между ночью и рассветом. Можешь чернотой безнадежной наполниться, а можешь пробуждением солнца. А вот лисица твоя…
– С чего это моя? – оскорбилась я.
– Ну, пусть не твоя, – согласился Мартын. – Она из чего-то земного сделана. Словно из густого тумана, который по рыжим упавшим листьям стелется. Лживого, обманчивого тумана. В тебе – затягивающая неизвестность. В ней – запутанный обман, скрывающий истину. Наверное, не очень понятно?
– Да уж, – сказала я. – Но как ты собираешься прищемить ей хвост?
– Есть способ, – Мартын вдруг поднялся, и я поняла, что с откровениями на сегодня покончено. – Ты наелась? Иди отдохни, ты еще слаба. Посуду я помою.
Я не стала упираться и играть в гостеприимную домохозяйку. Хотя бы потому что и в самом деле вдруг почувствовала слабость. Наверное, от сытости захотелось опять вернуться в кровать.
Спала я недолго, час или два. Проснулась от какой-то напряженной тишины. А когда выскочила из комнаты, увидела, что Мартын стоит на пороге. Одетый и с рюкзаком за плечами.
– Ты вернулся или уходишь?
Он услышал, поднял голову:
– Погостил, пора и честь знать. Ты уже пришла в себя, дальше – сама…
– Может, останешься? – неожиданно попросила я. – Если у тебя время позволяет…
– Не позволяет, – он покачал головой. – Я и так…Но.. Знаешь про долг платежом, да?
Я кивнула, через секунду спохватилась:
– А при чем тут это?
– А при том, что я в лихорадке свалился – ты меня вытащила, а теперь ты с привычного порядка съехала, я тебя спас. Так что мы в расчете, никто никому и ничего. Понимаешь?
– Что за чушь? – удивилась я. – Какие такие дурацкие долги… Скажи еще – чести. Глупо.
– Чести-не чести, а Мартын Лисогон не любит ходить в должниках…
– Только и всего?
– Пока!
Дверь за ним закрылась. И сразу стало как-то очень пусто.
– Словно шкаф вынесли, – пробормотала я, чтобы хоть немного погасить ощущение вдруг заполнившей дом пустоты.
Поставила на зарядку разрядившийся телефон и набрала Нику. Она взяла телефон сразу, будто ждала.
– Как вы там? – меня впервые за эти дни накрыло чувство вины. – Я была очень занята, вечером заеду.
– Нормально, – хмыкнула Ника. – Ты сейчас скажешь, что заходила много раз, но мы тебя не видели?
Я засмеялась:
– Нет, не скажу. Знаю, что виновата, каюсь и искуплю грехи свои тяжкие.
– Кристя скучает по тебе, – сказала Ника. – Это плохо, потому что она теперь скучает втрое больше. По блуждающей где-то матери, которая таковой на самом деле не является, и по бывшей жене отца. И по погибшему родителю, конечно. Думаешь, это нормально? Что ж за судьбы у моих воспитанников: отвечать за грехи предков? Несправедливо.
Голос ее дрогнул.
– Ника, ты чего? Из-за меня?
– Да просто расхандрилась сегодня. О Феликсе думаю. Какая ужасная расплата…
До сих пор мы не обсуждали этот вопрос. В смысле, говорили о смерти Феликса только… с практической точки зрения. Отстраненно и сухо. Ну там, обсуждали подготовку к похоронам, дела производства, отчеты Антона. То, что осталось на наших женских и довольно бестолковых плечах после ухода Фила.
– Ника, перестань, – мне хотелось ее обнять, но знала, что в моем голосе, искаженном эфиром, она этого не услышит. – Ну, какая расплата? Это жестокая случайность. Если бы все изменщики платили кармический долг преждевременной смертью, то…
– Да при чем тут измена? – удивилась Ника. – Я всегда была убеждена, что дети, а тем более правнуки за предков не в ответе, но у небес на этот счет иное мнение. Феликс принял такую ужасную судьбу не по своей вине.
– О чем ты говоришь?
– А ты разве не знала? – удивилась Ника. – Ты же сама недавно завела этот разговор.
– Да какой же?! Я столько их с тобой заводила.
– Да про пустырь и про улицу, – Никин голос звучал озадаченно. – Я думала, ты из-за Феликса интересуешься.
– Какую улицу?!
– Ефима Летяги.
– А при чем тут Феликс? – я все никак не могла понять.
– Господи, Алена… Настоящая фамилия Ефима Летяги – Успенский.
– Так Михаил Ефимович…
– Внук того самого Летяги, – сказала Ника. – Его отца звали Ефим Ефимович. Мой покойный свекр, которого я никогда не видела, был сыном живодера Летяги. А Феликс, твой покойный муж, праправнук.
Она сказала это так спокойно, как само собой разумеющееся. Будто отвечала на вопрос о стирке штор: «Нет, лучше к Новому году».
– Вот черт, – сказала я. – Как же ты осмелилась выйти замуж, если знала?
– Дети за родителей не в ответе, – отрезала Ника. – А тем более внуки и правнуки. Насколько я понимаю, Ефим Ефимович отца и в глаза-то никогда не видел.