Ноябрь пришел с ветром: стоило мне выйти на крыльцо, тут же хлестануло в лицо горстью мелких льдинок и сорвало капюшон. Пожалела, что не надела на голову что-то теплее, но до сего дня осень была такая мягкая, что я, честно говоря, совсем забыла, что в мире существуют шапки. После нескольких минут борьбы с ветром за капюшон, я позорно отступила, подставив голову под колючую взвесь. Только бы добежать до машины, и уже бог с ней, с прической…
Мартын оказался прав: машину я оставила довольно далеко от дома. Так спешила напиться, что не стала заморачиваться. У ласточки меня ждал сюрприз: заметенный и даже успевший несколько обледенеть Кит Кондратьев.
– У тебя автоответчик, – сказал он.
– Я пила, – буркнула, чтобы не задавал больше вопросов. – На несколько дней ушла в запой. А, может, была больна, кто его знает? Отключила телефон. Возможно, я заразная, и к детям меня подпускать сейчас нельзя. Даже к самым отпетым хулиганам. Я уволена?
– Нет, – Кондратьев покачал головой.
Со смешной шерстяной шапочки полетели хлопья снега. Будто Кит был собакой, отряхивающейся после купания.
– Ты в отпуске без содержания, потому что с содержанием отгуляла в августе. Я написал за тебя заявление.
– Очень мило с твоей стороны, – сказала я таким голосом, что сразу стало ясно – вообще не мило.
Мне не хотелось сейчас ни видеть Кита, ни говорить с ним, ни чтобы он лез в мои дела. Наверное, потому что мир изменился, а Кондратьев остался прежним. Кит, которого я знала всю жизнь, и самый близкий, кроме Ники, человек, стал вдруг далеким и чужим. Тем, с кем я не хочу разговаривать.
И даже в дом не пригласила, словно там теперь повсюду наследила эта моя проклятая новая жизнь. Между нами пролегла пропасть, так, кажется, изъясняются в подобных случаях, если хочется чего-то поторжественнее.
– Ты можешь ничего не говорить, – вдруг сказал Кит. – Потом расскажешь. Когда время придет. Все тогда обсудим, ладно?
Не то чтобы он умел читать мысли, наверное, все это безобразие очень красноречиво промелькнуло в моих глазах. Иногда я бесхитростна как фокстерьер, у которого задуманная пакость отражается сразу на морде, как по пунктам расписанная.
– У тебя три недели еще, – продолжал заботиться Кондратьев. – Я на месяц написал заявление, понял, что раньше не расхлебаешься. Деньги, я знаю, у тебя есть. Поезжай куда-нибудь в теплые страны.
– Есть, – согласилась я.
– Ну вот, – казалось, что Кит обрадовался. Решил, что так просто взял и уговорил. С первого захода.
– Деньги есть, времени нет, – разочаровала я его.
– Алька, – он попытался взять мои ладони в свои.
На мне были перчатки из тонкой кожи, а голые пальцы Кондратьева за время ожидание посинели. Я улыбнулась про себя: дружеским жестом иногда выглядит желание погреться чужим теплом. Хотя человек сам не ведает об истинной причине тех или иных, вроде как, и искренних своих действий. Все в этом мире не то, чем кажется на первый взгляд.
– Садись в машину, – я пикнула брелоком. – Сейчас включу зажигание, погреешься.
– У тебя тени под глазами, – сказал Кит, как всегда, с удовольствием разваливаясь на велюровой обивке кресла.
– А сам-то… – я хмыкнула. – У тебя подбородок кажется грязным, от того что небритый. Будто сажа размазалась на бороде.
Из «печки» потянуло жаром, и салон наполнился запахом мокрой псины. Оттаивала заледеневшая шерстяная шапка Кондратьева. Может, и волосы мои тоже сейчас так пахли, не исключаю, справедливости ради.
– Ты приехал на такси? Давно ошиваешься?
Быстро отогревались и окна. Теперь хорошо было видно на пригорке коттедж, где я пару ночей назад пряталась то ли от воспалений мозга, не выдержавшего гремучей смеси гриппа и алкоголя, то ли от чего сверхъестественного, то ли еще… Такого, о чем я думать сейчас не хотела. Вообще ни о чем думать не хотела. Хотя бы тот час, пока не доберусь до города.
– Скажи только одно, – вдруг с какой-то детской тревогой в голосе произнес Кит. – Ты на меня за что-то злишься?
– Не на тебя…
Чего это я, в самом деле? Кит-то здесь причем?
– А на кого тогда?
– «На кого» звучит логически неправильно, – объяснила я. – Скорее, на «что». Я злюсь на судьбу.
– На свою? – прозвучало несколько глупо.
– Вообще на судьбу. А еще, правда, как-то не очень хорошо себя чувствую.
На самом деле, я была благодарна Кондратьеву за заботу. Особенно за такой своевременный отпуск без содержания. Не стоило выходить на работу, пока я не разберусь в своих галлюцинациях. И лучше всего разбираться в них, привлекая как можно меньше внимания.
– Ты меня для чего тут караулил? – все еще хмуро поинтересовалась я у Кондратьева. – Сказать, что написал заявление? Искренне спасибо. Но мог бы просто дозвониться, рано или поздно я бы включила телефон. Только не говори, что случайно прогуливался. Там, где до электрички двадцать километров.
– А ты не поверишь? Например, что решил устроить пробежку за городом?
Я хмыкнула.
– Алька, – вздохнул вдруг Кит. – Ты помнишь, как мы однажды убежали кататься на автобусе?
– Помню. Ездили несколько часов зайцами вкруговую, удивляюсь, как нас водитель не высадил.
– Так мы под сидениями пряталась, – напомнил Кит.
– Точно! И пригибались, когда проезжали мимо детского дома. А потом увидели, как Ника бежит по улице и волосы у нее были разлохмачены, а в глазах – такое…
– Ну, да. Ты тогда как-то поняла, что она нас искала и уже сходила с ума. И сразу все путешествие стало неприятным и неинтересным.
– Нам влетело тогда – ой как! – я покачала головой. – А к чему ты вдруг ударился в воспоминания?
Поле и голые деревья остались позади. Потянулись двухэтажные домишки, мы въезжали в город.
– У меня такое ощущение, что я развлекаюсь, пока ты мечешься по улицам в поисках чего-то. Наверное, тебя только сейчас вся эта история со смертью Феликса догнала. Я дурак, что позволил тебе влезть в дела. Но после того… счастлив был, как безумный, пока ты не сказала: «Это ничего не значит». Вернее, не ты, а… Впрочем, все равно не поверишь…
– Поверю, – сказала я, глядя ему в глаза. – Вот сейчас всему поверю.
Кондратьев выглядел опустошенным. Он мог быть каким угодно – злым, веселым, уставшим, довольным, циничным… Вот только подобной пустоты я в нем не замечала. Он был белым и хрупким, как Феликс в тот последний для него день на даче.
– Мне срочно нужно мороженое, – сказала я.
– Чего?! – Кит прекрасно знал, что я с детства не ем ни пломбир, ни эскимо, ни «Лакомку» в шоколадном рожке. – Ты же, вроде, как болела?
Я люблю эклеры. Комнатной температуры и с мягким кремом внутри. А вот Кит всегда неровно дышал к ледяному мороженому.
– Самый жирный пломбир, – пояснила я. – Какой только найдется. С шоколадной крошкой.
Кондратьеву срочно нужно любое сладкое, чтобы быстро повысить уровень глюкозы, но он будет терпеть до вечера, а потом забудет. Или спохватиться слишком поздно.
Я тормознула возле ближайшей кофейни. С витрины зазывали подходящие картинки: чашка кофе, рожок мороженого и пышная корзиночка взбитых сливок, украшенная вишенкой. Выглядело мило.
– Ты ребенок, что ли? – Кондратьев посмотрел с недоверием сначала на меня, затем на витрину.
– Это кофейня, Кит. Сюда ходят не только дети. Заодно и поговорим. В нейтральной обстановке.
Мне тут понравилось, особенно, когда увидела над стойкой вывеску «При производстве нашего мороженого ни одна пальма не пострадала». И обстановка довольно миленькая – все в смешных черно-белых коровах, пляшущих по стенам, в салфетницах и по чашкам. Я с трудом сдержалась, чтобы не прыснуть, глядя на хмурую физиономию Кондратьева, который задумал сразу же сбежать из коровьего рая.
В жизни все так перепутано: еще полчаса назад я обмирала от надвигающегося ужаса неизвестности, осознания, что ношу в себе бомбу замедленного действия – возможно, наследственное безумие, а теперь давлюсь от смеха при взгляде на испуганного веселыми коровами Кита. Он и в самом деле смотрелся тут очень инородно. Слон в посудной лавке. Пропыленный ветрами и испещренный шрамами шериф на детском празднике среди невесомых фей и пушистых зайчиков. В памяти тут же возникло элегантное пальто, натянутое буграми на плечах, посреди «Лаки». Тщетная попытка выглядеть не тем, кем являешься на самом деле. Мартын Лисогон никогда не станет столичным денди, а Кит, наоборот, всю жизнь старательно убивает в себе пушистого зайчика. И, кажется, вполне себе убил.
В детстве Кондратьев очень любил мультики, потом наверняка не разлюбил, но стал этого стесняться. Так и остался в подростковом комплексе. Почему близкие мне мужчины всегда стараются скрывать ранимость за брутальностью? И Фил, и Ник. И тот же самый Мартын Лисогон… Раз все они становятся со мной такими, стоит подумать о том, что дело не в них, а во мне.
– А теперь поговорим, – сказала я, как только мы сделали заказ, и Кит забился в самый угол, наверное, показавшийся ему наименее мультяшным. – Начистоту.
– Что значит – начистоту? – рыкнул Кит. – А когда мы говорили намеками? Лично я всегда выкладывал все прямо в глаза. Всегда. – Последнее он подчеркнул особенно.
– Кроме тех случаев, когда ты избегал меня, чтобы вообще ничего не говорить. Кит, что случилось той ночью, когда ты принял кого-то за меня?
И посмотрела ему прямо в глаза. Он пытался сделать то же самое, но не выдержал, в конце концов, потупился. Уставился в чашку с густым черным кофе, только что нацеженном из турки.
– Конечно, ты догадалась… Я не хотел…
Честно говоря, я тоже откладывала этот неловкий разговор до последнего. Но дальше молчать стало невозможно, мы оба задыхались от этого.
– Ты понимаешь, – сказал Кит. – Меня оправдывает, наверное, только то, что было темно. Темно и очень… тихо.
– В смысле, тихо? – про «темно» я понимала.
– Ну, ты… она появилась, и сразу словно накинули огромное ватное одеяло.
Я хмыкнула.
– Но каким образом ты понял, что это – как бы я? Если темно и тихо…
– Да, мне уже потом показалось странным, с какой стати ты пришла ночью в общагу.
Я терпеть не могла маленькую комнатушку Кита, «гостинку» – без кухни и с крошечным душем, к кабине которого тесно примыкал унитаз. Была там один раз, очень давно, когда Кит только заселился, помогала с переездом. Из общаги училища в общагу МВД. Мне хватило одного раза этих прокуренных и пропахших дошираковским бульоном коридоров. Он знал об этом.
– В тот момент вообще все казалось нормальным, – кивнул Кит. – И эта зловещая тишина, и то, что в общаге вдруг погас свет, который круглые сутки горит в общем коридоре. Я проснулся сначала от шороха. Спросонья не понял – то ли за окном, то ли с другой стороны двери. Знаешь… Мне сложно эту чертовщину описывать, в первую очередь, потому что стыдно. Честно, мне ужасно стыдно… До сих пор не уверен – сон это был или на самом деле меня развели на секс как сопливого мальчишку.
Ну, наконец-то, он выдохнул это – «секс». Секс с кем-то с иной стороны сущего. Никита, как ты мог в это вляпаться?
Он словно прочитал мои мысли:
– И как я мог в это вляпаться?
– Если я правильно все понимаю, – успокоила я его, – то этот дух очень-очень древний. Опыта в таких делах у него гораздо больше, чем у тебя…
От слова «древний» – я заметила это краем глаза – Кондратьева передернуло. Наверное, даже в самых страшных кошмарах он не мог представить себя геронтофилом.
– Ладно, – я напомнила, на чем мы остановились. С самого начала подозревала, что каждое слово из него придется тянуть клещами. – Было темно и тихо. И кто-то скребся в дверь твоей комнаты.
– Сейчас я думаю, что скорее в окно, – на лице Кита отразилось напряженное воспоминание. – И хотя – второй этаж, меня это тогда нисколько не испугало. Даже как-то обрадовало. Почему-то…
Он погрузил ложечку в креманку с начавшим таять пломбиром, рассеянно повозил ей, но так и не стал есть. Теперь я терпеливо ждала.
– То, что было по ту сторону окна, – наконец сказал Кит, – так жалобно просилось внутрь. Я почему-то знал, что это ты, замерзшая и растерянная. Оно попросило, чтобы я сказал «входи, принимаю», и я сказал это. Открыл окно, и в тот момент во всем здании погас свет. Больше ни одно окошко не горело. И фонари перед входом тоже сдохли. Я просто знал, что тебе холодно и одиноко, просто какая-то нечеловеческая тоска была в этом всем. Сказал что-то вроде «заваливай», и то, что казалось мне в тот момент тобой, проскользнуло в комнату как тень. Маленькое и несчастное, оно шмыгнуло в еще не остывшую постель, свернулось калачиком под одеялом. Я спросил про чай или кофе, или что-то покрепче согреться, но…
– Оно, то, что тебе казалось мной, не захотело ни чая, ни кофе, ни чего покрепче. Оно захотело тебя, – констатировала я.
Никита как-то грустно, хотя уже не виновато кивнул.
– Понимаешь, оно было маленьким и несчастным, но когда все… как бы… началось…
– Что началось? – я уточнила, так как под этим «все» могла скрываться целая прорва всякого.
– Ну, – опять замялся Кондратьев, – когда я лег рядом, и… Поцелуи, понимаешь?
– Ага, и то, что к ним полагается, – я удовлетворилась ответом. – В смысле, продолжается.
– Это на самом деле сейчас жутко странно, – сказал Кит. – Рассказывать тебе же как бы про ночь с тобой… Что-то в этом…извращенное. Только я не знаю, как называется в вашей психиатрии.
– Если бы я сама не была замешана во всем по уши, то могла бы предположить, что ты страдаешь, например, синдромом Капгра. Это психическое расстройство, когда человеку кажется, будто близких ему людей заменили двойниками. «Вторжение похитителей тел» видел? Там этот синдром хорошо показан.
– Прекрати издеваться, – Кит посмотрел на меня не сердито, а почти умоляюще. – Мне и так сложно. Я вспоминал потом, прокручивал в памяти события той ночи, находя в ней все больше и больше ненормальностей, которые тогда казались чем-то вполне настоящим….
– Не считая того, что я вдруг ни с того ни с сего полезла к тебе в постель, – я не удержалась и тут же быстро поправилась, – все, все, больше не буду. Говори.
– Так вот. То, что юркнуло в мою постель маленьким и жалким, начало расти. И в прямом и в переносном смысле. Оно становилось больше и больше, пока не заполнило собой все – комнату, меня, мир. Оно стало властным, приказывало, а я починялся и находил в этом… Черт, Алька, я не пацан, и могу сказать прямо: это был божественный секс. На грани жизни и смерти. А когда все закончилось, и мы поменялись ролями – теперь я стал маленьким, выпитым до дна, растоптанным и жалким, но невероятно счастливым, – оно приказало мне никогда не вспоминать об этой ночи… Аль, кто ко мне приходил? Ты знаешь, что это такое? Не молчи, ладно?
– Я думаю то, что убило моего бывшего мужа, – сказала я, чувствуя, как тишина сгущается вокруг нас. – Или психически нездоровый человек, или древний демон, вырвавшийся на свободу. Впрочем, возможно, и то, и другое в одном лице.
На физиономии Кита отразилось изумление. Даже, я бы сказала, потрясение. А потом он вдруг стал очень злым:
– Давай не будем убийство твоего бывшего мужа перекладывать на мистического духа.
– Но если не перекладывать, то одной из подозреваемой становлюсь я, – и это было правдой. – Если предположить, то Лейла была моей матерью (а это становится все очевиднее), а у ее сестры обнаружилась психическая болезнь, в припадке которой она убила Оскара, то я, как наследственный носитель, очень даже могла при обострении поступить точно так же. Психиатрия, знаешь ли, это бомба замедленного действия – неизвестно, когда рванет. Через неделю или через десять лет, как в этом случае. Причем я прекрасно знаю, что меня не было в тот день на даче, я вспоминала, как и ты, чем занималась накануне, так вот ничем примечательным не занималась. Но следы моего ДНК обнаружили в тот день в комнате, верно?
Никита покачал головой:
– Ты порезалась тогда, наследила. Естественно, что отпечатки были повсюду. Мне сильно за это влетело.
– Ни да, ни нет, верно? – прищурилась я. – А вдруг я подсознательно испортила картину места преступления, чтобы запутать следствие? Нет, не специально, и не я, а то больное существо, которое притаилось во мне, решило скрыть следы своего пребывания накануне? Я-то не помню, не могу выделить этот день из череды других, как не стараюсь. Но если так, – внимательно посмотрела на Кондратьева. – Если так, значит, я вполне могла прийти после и к тебе, а потом ничего не помнить…
И мы вдруг оба потупили глаза, а потом я резко дернулась:
– Ну уж нет… Убийство Фила я в самых кошмарных снах еще могу допустить, но переспать с тобой – это инцест. Я слишком нормальный для этого человек.
– Для убийства – нормальный, а для ночи любви со мной, значит… – Кит, выложив все, как на духу, вновь стал прежним. – И я никак не могу тебя представить настолько спятившей, что ты лезешь ночью ко мне в общагу через окно.
Мы опять могли говорить о чем угодно. Поэтому просто рассмеялись.
– В любом случае, у нас нет доказательств ни того, ни другого, – подытожила я. – Имею в виду нормальных, физических улик, а не каких-то домыслов и полусонных воспоминаний. Все остальное – от лукавого, не мне тебе это говорить.
– От лукавого, – согласился Кит.
У него и в самом деле после нашего разговора, словно гора с плеч упала.
– Закажи себе новую порцию, – строго сказала я. – А то твое мороженое совсем растаяло. И чтобы все съел!
Он когда-то отдал мне себя и все, что у него было. Но и забрал нечто не менее ценное. В этом – весь Кит.
– Не успел рассказать тебе главное, – Кондратьев тут же вернулся к делам. – Про того «вампира», который убил Машу Николаеву.
Я подалась вперед:
– Раз вы нашли… Машу, значит…
Он кивнул:
– Мы несколько раз брали ложный след, пока не произошло еще одно подобное убийство. Уже на другом кладбище обнаружили таким же способом обескровленное тело молодой девушки. Тут повезло больше – нашелся свидетель, который заметил подозрительный грузовик, отъезжающий от кладбище под утро. По горячим следам машину нашли на окраине города.
– Лисьи омуты? – почему-то я не сомневалась, что услышу в ответ.
– Рядом, – кивнул Кит. – Старый дачный поселок, там в холодное время никто не живет, это не хоромы Успенского с подогревом пола. В общем, в подвале одного из заброшенных домов вампир уже подвешивал к потолку очередную жертву. Убийцу поймали на месте преступления, девушку спасли. Капитан в отставке Игорь Иноземцев, работавший экспедитором, отказался сотрудничать со следствием. Только накануне того вечера, когда мы с тобой встретились у Лисьих омутов, он заговорил. И рассказал… Эта история такая дикая, то даже вызывает какое-то… романтическое ощущение что ли. Если бы не жертвы, конечно… В общем, его сожительница старше мужика на восемь лет. Она боялась потерять этого Иноземцева и постоянно искала всякие способы против старения. Однажды ей попалась статья о чудо-средстве, основанном на крови животных. Она попробовала, показалось, что помогло.
– Показалось или помогло? – переспросила я.
– Алька, ну ты и дурында, – покачал головой Кит. – Какое тебе средство поможет от законов природы?
Я не стала развивать эту тему. А сразу спросила:
– Значит, возлюбленные решили, что человеческая кровь будет эффективнее?
– Именно, – подтвердил Кит. – И десять лет назад они сделали это с заблудившейся у станции Машей Николаевой. Места там безлюдные, Иноземцев, слив кровь, даже не особенно и прятался.
– Он совершенно не позаботился о том, чтобы скрыть следы, – покачала я головой. – Марыся с легкостью залезла в брошенный рюкзачок и присвоила все, что там было.
– Эта твоя Марыся… – Кит сверкнул глазами.
– А вот тут совсем не так просто, – сказала я. – Обязательно тебе позже расскажу.
А про себя подумала «Когда сама разберусь во всей этой чертовщине».
– Ну так вот. Прошло десять лет, понятно, возлюбленная Игоря Иноземцева, захотела повторить «процедуру».
– Значит, решила, что помогло, – как-то обреченно прошептала я.
Черт, если слухи распространятся, то уже неважно, выдумки этот «рецепт» или правда. Найдется много женщин, желающих обрести вечную молодость любой ценой…
– Значит, решила… – кивнул Кит. – Причем, мужская кровь ей не понравилась, сказал Иноземцев. Говорит, пропитана парами бензина. Пришлось ему снова…
– Какой верный рыцарь, – покачала я головой.
– Ты и не представляешь… Он так и не раскрыл имя прекрасной дамы. Все сам, говорит, все сам. Она в преступлении не участвовала, всю вину беру на себя.
– В общем, как всегда шерше ля фам, – пробормотала я.
– Что? – он не расслышал.
– Во всем ищите женщину, говорю, – повторила я громче. – Только какую?
– Вообще-то, – Кондратьев опять посмотрел на часы, – операция намечена на четырнадцать ноль ноль. Думаю, ее уже задержали. Эту «шерше ля фам»…