Бар был почти пуст, хоть в этом сегодня повезло. Середина рабочего дня – строители еще вкалывали, а студентов и прочих праздношатающихся, ищущих в «Лаки» особое состояние души, вахтовики своим появлением спугнули раньше.
Кроме Кита, вставшего колом у входа, в зале сидела парочка за столиком у окна с двумя чашками кофе, да пожилой господин в пиджаке и при галстуке – вот он, кажется, тут надолго. Из тех клиентов Эшера, которые присасываются к чужим эмоциям и уходят не столько полные алкоголем, сколько необходимой энергией.
Я приглушила звук голоса, чтобы слова не долетали до ушей барного «вампира»:
– Вот, – и выложила на стойку игрушечного медвежонка.
Если бы бармен удивленно посмотрел на меня и сказал что-то вроде: «Ты что – в детство впала?», я бы сразу успокоилась. Но Эшер уставился на медвежонка с таким видом, словно я вывалила перед ним клубок гремучих змей, и чем дольше он смотрел, там больше невинная игрушка превращалась в улику. Прямую, неопровержимую, железобетонную улику. Зал «Лаки» вдруг поплыл, зарябил, рассредоточился в мареве. Реальным в нем сейчас оставалась только чуть потертая барная стойка с плюшевым медвежонком на ней.
– Эшер… Сколько тебе лет? И как твое имя написано в паспорте?
– Сорок пять, – ответил он. – Мне было тринадцать, когда ты родилась…
Зуд под кожей – словно миллионы колючих крошек набились под одежду и впиваются при каждом движении. Что-то было такое в его взгляде. И в голосе, каким он это сказал.
– Капитан Очевидность, – я даже смогла улыбнуться и как бы пошутить. – Ты прекрасно сохранился.
Он пропустил мимо ушей комплимент, который, впрочем, звучал больше как обвинение.
– Ты была белым одеялом в смешных уточках. Лица даже не видно.
– Это можно сказать про любого младенца.
– Знаешь же, что речь не об этом…
– Тогда мы опять возвращаемся к первому вопросу, – задушевно-противным голосом сказочника протянула я. – И как тебя на самом деле зовут?
«А почему у тебя, бабушка, такие большие глаза?».
– По свидетельству о рождении я – Асир, – кивнул он. – Просто на нашем языке оно звучит как нечто среднее между Асир и Эшер. Последнее мне нравится больше.
– А твоя фамилия, Асир-Эшер?
«Почему у тебя, бабушка, такие большие зубы?»
– Кейро. Асир Артурович Кейро.
Я сглотнула.
– Так…
– Я твой дядя…
Я должна была обрадоваться по всем законам жанра. Но вместо этого внутри все покрылось коркой льда. И билось теперь прозрачной острой сосулькой в висок:«Люк, я твой отец».
– Брат твоего отца.
Мне стало его даже жалко, когда он, наконец-то выдохнув это, побледнел как смерть. В глазах: недоверие и радость. И вина, и надежда. Много всего замелькало как в детском калейдоскопе в хищных и прекрасных глазах Эшера.
– Это ты мне подарил? – я кивнула на медвежонка.
Могла бы и не спрашивать. Его взгляд с самого начала обличал с потрохами.
– Я. Ты же уже поняла.
– Следил за мной тридцать лет?
Он покачал головой.
– Не следил, а присматривал. И только первые пять. Потом это стало опасно. Я залег на дно. Представь мое удивление, когда однажды ты появилась в моем баре. Вылитая Лейла, ошибиться невозможно.
– Но почему опасно? Да вообще, черт возьми, что это все такое?
Вопросов было чрезвычайно много, и они, столпившись на выходе, образовали глухую пробку. Я ей словно заткнулась.
– Тебя нельзя было оставлять с ней, а идти некуда, я жил тогда в общаге. Пришлось оставить тебя у порога…
– У порога избушки в глухом лесу?
– Разве ты не оказалась в детском доме? – растерянно спросил Эшер.
– Как ты мог забыть? – я покачала головой. – Меня привела в приют какая-то женщина, у дома которой ты меня оставил… И жила она в глухом лесу.
– А, – вспомнил Эшер. – Да не в таком уж и глухом! Мне тогда казалось, что это хорошее место. Нужно было заметать следы, у нее нюх, когда совсем обратилась, стал нечеловеческий. Я даже взломал в каком-то детском саду кабинку и украл чужую шубку, чтобы хоть немного прикрыть твой запах. А оставил на пороге, потому что, увидев меня, та женщина стала бы расспрашивать, а так – беспризорная маленькая девочка.
Странно, что он забыл. Хотя столько времени прошло! Я-то вот вообще ничего не помню.
– Так меня звали…
– Ольга… Леля…
– Это черте че… – только и смогла выдохнуть я. – Я была готова к тому, что окажусь плодом порочной страсти инопланетянина и морского дельфина, а вовсе не к этому вот… Лейла точно моя мать?
– Твоя мать, – он повторил словно эхо. – Была до того, как…
Я посчитаю до десяти или, лучше, до пятидесяти…
Раз, два…
В фильмах обычно бурно радуются обретенным родственникам, а я с трудом проталкиваю воздух сквозь спазмы в горле. Почему так тяжело? Наверное, потому что у меня не так много было в жизни убежищ, куда я могла вообще пойти.
Три, четыре…
У нормальных людей обычно это родительский дом. Даже те, кто не очень ладит в семье, знает – есть место, куда он приползет какой угодно побитый и униженный, и там всегда нальют чашку супа и уложат спать на кровать, каждую пружину которой он помнит всю свою жизнь.
Пять, шесть…
У меня таким местом был дом Ники и «Лаки».
Семь, восемь…
И вот одно из убежищ я сейчас потеряла, потому что «Лаки» больше никогда не будет той пещерой Алладина, полной сокровищ, которую я обожала. Бар стал местом, переполненным многолетним враньем. Онно залегло в кирпичах его стен, размазалось по углам, въелось под штукатурку. Кто-то может считать подобное своим домом, но только не я. Только не я.
Девять, десять…
– Выкладывай. Все выкладывай.
Эшер выпроводил немногочисленных посетителей, на двери бара повесил табличку «закрыто на спецобслуживание». Никакого обслуживания не намечалось, конечно, были просто мы трое. В сумерках пустой бар «Лаки» выглядел зловещим. Эшер оставил только угловое освещение, и сейчас я физически ощущала, как за спиной застыли темными силуэтами столы и стулья. Они словно буровили укоризненными взглядами: ворвалась, нарушила заведенный порядок, заставила погрузиться в тишину и темноту.
– Лейла, – я непроизвольно поглаживала медвежонка, так и лежащего вверх лапками на стойке. – Что она такое?
– Думаю, – не совсем уверено ответил Эшер, – она уже давно не Лейла.
– Умерла? – я избегала называть Лейлу Кейро матерью.
Покачал головой:
– Стала не человеком. Помнишь, я рассказывал, что родом из древнего, почти исчезнувшего народа?
– Для создания таинственной атмосферы?
– Какая к черту атмосфера, – он махнул рукой. – Это все правда. Я родился в небольшом селе в горах. Природа там, понимаешь такая, что жители волей-неволей – язычники. Живое все, дышит, над головой нависает. То мешает, то помогает. То спасает, то в могилу раньше времени загоняет.
– Кто? – Кит холодно прищурился.
– Вся природа вокруг, – пояснил Эшер. – Такая она там… Никуда не денешься от странных легенд и преданий. Они неразрывно вплетены в повседневную жизнь. Наши люди не любят общение с внешним миром, и когда-то правила в селе были очень жесткими, но со временем, как я и говорил, все как-то подвыдохлось. Но кое-что не ушло из нашей жизни, не могло уйти. – Он неожиданно обратился ко мне. – Аля, у тебя бывают провалы в бессознательное? Когда словно сливаешься с чем-то неизмеримо огромным, чувствуешь пульс звезд?
– Откуда ты знаешь?
Кит бросил на меня удивленный, непонимающий взгляд. И в самом деле, никто не знает о моей «тепло-красной» медитации. Полусне, полугрезе о необъятных просторах живой пульсирующей Вселенной, из которой я выхожу в реальный мир обновленной и полной сил.
Эшер удовлетворенно кивнул:
– Потому что я сам когда-то пытался научить тебя…
– Ты учил пятилетнюю девочку медитировать? – удивилась я.
Новоявленный дядя покачал головой:
– Не совсем так. Ты к этому пришла сама, у наших женщин это в крови. Но в племени за девочками, у которых открывается дыхание Лилу, внимательно… как бы наблюдают. Учат управлять этой силой. Тебя некому было. Вот я и старался. Как мог.
– Как получилось, – констатировала я. – Наверное, получилось хреново, раз…
– Аль, ради тебя я делал невозможное. Искал всю информацию по этой теме, соединял то, что помнил с детства с книгами и статьями. Есть единое правило: ритмы любой мало-мальски действенной медитации, основанной на дыхании, позволяют открывать двери в другие миры. Потому как все замки и ключи от них находятся внутри нас. Я пытался научить тебя тому, что понял, пока не стало сильно опасно.
– Но почему нельзя было делать это открыто?
– Да потому, черт побери, что твоя мать Лейла принадлежала к тем, кому Лилу дала свое дыхание. Она не должна была выходить замуж и иметь детей.
– Да что это значит?
– Я же говорю: она была из тех, кому открылось дыхание. А значит все, что появлялось у Лейлы, по древнему договору забирала Лилу. Перед нашими предками стоял паршивый выбор: или племя будет уничтожено внешними врагами, или женщины принесут кровавую клятву Лилу. Мужа и детей тем, на ком она остановила свое дыхание, следовало отдать в первую очередь. Таким женщинам лучше вообще не иметь никаких привязанностей. Когда у Лейлы с Оскаром все завертелось, сначала никто не заметил. А потом они решили бежать. Меня Оскар не мог оставить, с детства воспитывал, с тех пор, как родители из леса не вернулись. Вот мы все и сбежали. Оскар говорил, мы четверо – он, Лейла, я и еще нерожденный ребенок – самая настоящая семья, и пока мы вместе и верим друг другу, можем пережить любые невзгоды. Например, то, что бабка Лейлы нас в последний момент раскусила и вслед прокляла, очень жесткая была бабуля. Настоящая хранительница Лилу, хоть дыхание демоница на ней не остановила.
– Так по всему получается, ваша Лилу – это древняя демоница Лилит? – спросила я. – Черная Луна?
– Не думаю, что так буквально, – покачал Эшер головой. – Я много читал об этом, и пришел к выводу: у Лилит множество ликов, и Лилу, дарующая кровавое дыхание, только одна из ипостасей демоницы. Другое ее имя – птица ночи. Сова. Еще да, иногда ее называют Красной Луной. В отличии от Лилит, Черной Луны. Сама Лилит не снисходит до общения со смертными, скорее, она посылает свои «проекции».
Я вдруг заметила, как резко он постарел. Сейчас в Эшере вообще ничего не осталось от того прекрасного бармена, в которого прежняя Алена была немного влюблена. Угасло золотое сияние, что всегда мерцало вокруг него, темные глаза потускнели, даже изящные запястья, которыми можно было любоваться до бесконечности, пошли старческой черепашьей тонкой кожицей. Словно он много лет жил особой, важной миссией, а сейчас, когда события подходили к какому-то финалу, и его роль близилась к завершению, ему больше не за что держаться. В сценарии осталась финальная фраза Эшера, и сейчас он обреченно готовится ее произнести.
И он произнес, только совсем не то, что я ожидала:
Не было еще больших городов,
До рождения дня, до рождения ночи
Черная Луна спустилась к горе Эйдай
Скучно ей было и одиноко на пустом небосклоне
Задрожала большая гора Эйдай,
Закровоточила и породила Красную Лилу.
Ту, слезы которой приносят жизнь,
А поцелуи приносят смерть.
Никого не сможет любить кровавая Лилу
Вечной тоской проносится, тенью в ночи
На охоту выходит Лилу, когда тьма опускается,
Сеет ужас, добыча ее – бессмертные души…
– Вот это что сейчас было? – Кондратьев смотрел на Эшера с таким видом, что произнеси тот еще слово в подобном высокопарном стиле, разорвет его на месте.
– Сказание, – Эшер не глядел на него. А только на меня, очень внимательно. – Легенда моего народа. Я перевел, как мог, уж простите, что в рифму не получилось. На нашем языке звучит гораздо поэтичнее. Ты что-нибудь из этого помнишь, Аль?
Я помотала головой:
– Абсолютно ничего. Если ты хотел вызвать какие-то воспоминания, нужно было на исконном языке. Возможно, если Лейла когда-то укачивала под эту легенду дочь, в подсознании остались бы сигналы.
– Я пробовал, – сказал Эшер. – Несколько раз пытался «разбудить» твою память. Только ты все равно никак не реагировала.
Ну да, иногда он что-нибудь бормотал. Непонятное.
– Значит, глухо, – объявила я. – Аттракцион закрылся навсегда.
– По легенде впервые с Лилу заключила девушка из нашего племени очень давно. Во время очередного набега ее изнасиловали враги из какого-то кочевого племени. Она забеременела, и так ненавидела этого ребенка, которого носила в чреве, что была готова на что угодно, лишь бы отомстить обидчикам. Обида эта, неземное отчаянье и готовность приманили демоницу, поцелуи которой приносят смерть. Девушка принесла в жертву не родившегося ребенка, а утром наши люди, которых угнали в полон, с изумлением увидели, что стоянка покрыта кровью и кусками тел. Первая получившая дыхание Лилу разрывала врагов голыми руками.
– Волшебной я бы эту легенду не назвала, – пробормотала я тихо, – под хорошенькие сказки засыпали дети в твоем племени. И не хочешь, да поверишь.
Эшер услышал.
– Жутко, да, – согласился он. – А Оскар с Лейлой были молоды, полны сил и надежд. Оскар не хотел жить кланом, словно в средние века. Он так и говорил: что за древний уклад, кто сегодня серьезно относится к каким-то бабкиным легендам?
– Просто бунтарь какой-то, – пробормотала я. – Революционер.
Эшер кинул на меня косой взгляд:
– Знаешь ли, в тех обстоятельствах это было очень смелое решение. Ты, конечно, представить себе не можешь, что значит: вот так вырваться из привычного окружения. Особенно в тех условиях. Но Оскар был уверен, что если увезет жену, порвет корни, дыхание Лилу ее не коснется.
– Значит, он все-таки верил в эти бабкины сказки? – подал голос Кит.
Не выдержал долгого молчания.
– Конечно, верил, – кивнул Эшер. – Хоть и хорохорился. Не дурак же он был. Это последнее время редко, но случалось. На моей памяти один раз, я, правда, был совсем маленький и помню очень смутно. Эйна, которая жила в доме с красной крышей, тихая и безропотная женщина, «выпила» мужа, а потом взяла нож и зарезала двух своих маленьких детей. Ее родители скрывали, что в детстве Эйна получила дыхание Лилу, или не поняли – она же, говорю, тихоня была, и старейшины не сумели вовремя распознать.
– Если бы в вашей глубинке были нормальные врачи, – сказала я, – они смогли бы заранее определить признаки надвигающейся катастрофы. Обычно есть отклонения в поведении, сначала незначительные, потом становятся все сильнее.
– Ты думаешь, что это безумие? – рассмеялся вдруг Эшер. – Нет. Это гораздо страшнее и сильнее. Когда нечто древнее, возникшее в мире, где еще не было звезд, а только непроглядная тьма, вдруг вселяется в тебя, это…
Он всхлипнул посреди смеха, что показалось мне довольно жутким. Кажется, все было очень серьезно.
– Оскар хотел, вырвавшись из привычного круга, избавить Лейлу от тех… процедур, которым подвергались все женщины клана для профилактики.
– Что это значит? – ухватилась я. Чем-то очень неприятным веяло от слова «процедуры». «Профилактика», кстати, тоже не придавала излишнего оптимизма.
– Я же говорю, был маленьким, частностей не знаю. Детей не пускали на эти… собрания. Регулярно что-то происходило с девушками старше 10-11 лет, наверное, это связано с наступлением возраста критических дней. Просто одна из женщин села вдруг исчезала ненадолго, а когда появлялась снова, вид у нее был такой… замученный. Бледная очень, даже серая, ничего неделю не говорила, тихая как мышь. Или бессловесная тень. И все знали: эта девушка или женщина подверглась «выявлению дыхания Лилу».
– Варварство какое-то, – мне и в самом деле как-то не очень понравилось даже смутное детское воспоминание Эшера. За версту несло насилием. И я вдруг хорошо поняла Оскара, который решил вырвать любимую девушку из бесконечного круга издевательств.
– Наверное, как-то это оправдано, – сказал Эшер. – Если такая бомба с замедленным механизмом потенциально заложена в любой нашей женщине…
– Значит, – подтвердила я свои опасения. – И… во мне тоже?
Черт. Я бросила взгляд на Кита, который весь подобрался, очевидно, подумав в этот момент то же самое, что и я.
– Да, – просто ответил новоявленный дядя. – Поэтому я и учил тебя не дыханию Лилу, а обузданию ее ярости. Насколько мог.
– Нет, – твердо прервал мою бессловесную панику Кит. – Ты тут вообще не при чем. Тебя там не было. На даче. В тот день.
– Но если я просто не помню? Эшер, такое может быть?
Он не стал меня успокаивать:
– Вполне.
– Не было там тебя. И точка. – Взревел Кит, выйдя из своеобразного транса, в которым его погрузила наша беседа. – Я больше не могу… Всю эту чушь. Про какое-то дурацкое «дыхание Лилу», про племя, отгородившееся от всех в горах, о парочке влюбленных, сбежавших от ненормальных родственников… Скажи уже прямо: кто убил Успенского? У Лейлы была сестра или какая-то родственница, страдающая от вашего… гм… диагноза?
Мы с Эшером переглянулись. И, честное слово, было между нами что-то связывающее нас обоих, объединяющее мудрым и древним… нет, не знанием. Я мало что ведала о происходящем и еще меньше понимала. Но в глубине меня кто-то гораздо более сильный знал, кто убил Феликса. Все это время знал.
– Он не понимает, – доверительно посмотрел на меня Эшер.
Общая кровь – не игрушечный медвежонок. Это не спрячешь, не заставишь забыть, не сотрешь.
– Не было никакой сестры, – ответил Эшер. – Это была Лилу. Сама Лилу убила Оскара.
– Ты-то откуда знаешь? – скривился Кит.
– Я разговаривал с Оскаром накануне. Он был встревожен. Говорил о том, что, может, зря мы уехали из нашего села. Я очень удивился тогда. Услышать такое от брата, это как гром среди ясного неба. И забеспокоился. Отпросился в училище и пошел на следующий день к Оскару с Лейлой. Никто не открывал, но у меня были ключи от квартиры. Когда зашел, сразу все понял.
Он покачал головой.
– Нельзя рассказать словами, что я там увидел. Абсолютно белый Оскар на полу, и эти жуткие глаза всегда милой, смешливой Лейлы… Она металась по квартире, а когда выскочила на кухню, я увидел тебя, спрятавшуюся между подоконником и шкафом. Ты залезла в такую щелочку потому что чувствовала смертельную опасность: мама больше не мама. … То, что она не нашла тебя, объясняется одним, очевидно Лилу обратилась только что и еще плохо владела телом Лейлы. Глаза не обрели нормальное зрение, и со слухом пока были проблемы. Она меня даже не заметила сначала, только четко знала, то ты где-то в квартире. Выход оставался один – хватать тебя и бежать. Все, что я мог тогда сделать. А Лейла… Это была уже не Лейла, и никто бы не смог остановить ее. Теперь вы не будете интересоваться, почему я ничего такого не рассказал в полиции?
– Не будем, – я бросила красноречивый взгляд в сторону Кита. – Мне не понятно только, почему эта демоница вернулась в мою жизнь сейчас?
Эшер показал рукой на серебряного паучка, уютно устроившегося между моих ключиц. Он настолько «сросся» со мной, что я забывала снять цепочку даже в ванной.
– Когда ты надела украшение Лейлы? Я не видел его на тебе раньше. Впервые, кажется, в конце лета?
Я оглянулась на Кита:
– Ты вернул мне медвежонка… Ну да, как раз перед гибелью Феликса, – и зажала рот. – Это…
Эшер кивнул:
– Украшение Лейлы соприкоснулось с твоей кожей. И она поняла, где ты.
– Но зачем ты вообще дал ребенку в руки такую опасную вещь? Ты хотел меня скрыть или закричать на весь свет: «Вот, она, вот»?
– Кулон – единственное, что осталось тебе от матери. Оскар ей… первый подарок на тайном свидании. Я не мог держать его у себя, потому что это касается только вас троих. И тогда мне казалась, что укутанный в вату и зашитый в детской игрушке он не опасен. Так и получилось, он долгие годы был рядом с собой, ничем себя не выдавая.
– Это получилось потому, что кто-то стырил у меня игрушку, а потом тридцать лет не мог признаться, – на самом деле я сейчас была благодарна Кондратьеву. Кто знал, что его подлый вороватый нрав спасет меня на долгие годы от рышущего в поисках упущенной жертвы демона. – Ладно, проехали. Остался последний вопрос: что делать сейчас?
Эшер вдруг кинул на меня умоляющий взгляд:
– Я давно хотел вернуться. Назад. Домой. Кинуться к ногам старейшин. Только не мог оставить тебя вот так, одну, пока не выросла и сама все не узнала. Аля… Пожалуйста, давай вернемся вместе…
– С чего бы это? – вот теперь я удивилась еще сильнее, хотя вроде бы уже дальше и некуда было.
– Неужели ты не чувствуешь, какое здесь все… одноразовое? Все наспех, сикось-накось, только оболочка всего. За этой спешкой слепить яркий фантик скрывается безнадежная внутренняя пустота. Здесь намного быстрее выдыхается мощь, исчезает вкус, выцветает цвет. А там… Страшное, грозное, но такое настоящее…
– Воспоминания детства, – покачала я головой. – Они всегда о чем-то большем, чем на самом деле. Там все не так, как ты помнишь.
– Да нет же, – Эшер с досадой стукнул по стойке кулаком.
Мы с Китом удивленно уставились на трещину, побежавшую от удара по лакированному дереву.
– Ты не понимаешь, потому что никогда не была там. Но неужели не чувствуешь этого памятью генов? Дыханием Лилу, в конце концов…
– Кто-то же должен наполнять места смыслом, – покачала головой я.
Теперь уже Кит с Эшером уставились на меня изумленно.
– Даже самые ужасные места имеют право на шанс стать лучше, – все еще пыталась пояснить, но чувствовала, что никто не понимал. – Ладно, проехали. – Махнула рукой. – Я никуда не поеду. По крайней мере, пока.
Конечно, мне захочется посетить места, откуда сбежали когда-то мои родители. Я себя знаю, непременно захочется. Но не сейчас.
– Ты не умеешь и не знаешь, – глаза Эшера широко открылись. До него, кажется, начинало доходить. – Вся мудрость рода не всегда справляется с одним-единственным неправильным вздохом Лилу, а ты… Как ты сможешь?
– Ну, – сказала я, – в конце концов, кому дано, с того и спросится. И наоборот. Лучше подумай и скажи, чего же она сейчас от меня хочет, эта твоя… вернее, наша прекрасная и ужасная Лилу?
– Жертвы, – мрачно ответил Эшер. – Ты была уготована ей в жертву, а так просто она свое не отпустит. Я надеюсь, что старейшины деревни смогут как-то помочь, наверняка в истории бывали случаи, когда жертву предотвращали. Что-то такое, вроде слышал, но сам не знаю, как это сделать, хотя перерыл кучу учений. Ничего не нашел, так что, если ты не едешь со мной, то поступай, как знаешь. Я закрываю бар. Вышлю тебе весточку, прибыв на родину. На всякий случай.
– Как жаль, что ты закрываешь бар, – сказала я искренне.
***
– Знаешь… – сказал Кит, когда «Лаки» остался позади.
– Знаю, – сказала я, сосредоточенно глядя на дорогу. – Ты думаешь, что эти два убийства мог совершить Оскар.
– Мог, – кивнул Кит. – Только…
– Твое «только» обнадеживает. Значит, когда-нибудь ты сможешь принять тот факт, что Феликса и Оскара убил древний демон с нежным именем Лилу.
– А, может, все-таки никакого демона не существует, и ко мне все-таки приходила ты? – Кит улыбался, но в глазах теплилась тоскливая надежда.