— Ты представь эту картину. Латышские парни черта лысого не боятся, пулям не кланяются, а ползут на животе по мокрому лугу. И не затем, чтобы застигнуть врасплох врага, — за лягушкой. Лягушка от тебя прыг-скок, прыг-скок, а ты, прошедший пекло, гоняешься за ней на брюхе, потому что кишки прилипли к хребту. Фашисты вжали тебя в болото, а выбить их с позиций не можешь. От унижения и злости выть хочется. А лягушка, будто в издевку, — подпрыгнет и шлепнется, подпрыгнет и шлепнется, и опять до нее не дотянуться рукой.
На тарелке Павла стынет картофелина, язычки пламени отплясали, погасли.
Павел черенком вилки смахивает со щеки слезу.
Видать, от мелькания света и теней защипало в глазах.
Посмотреть со стороны — невоспитанный старикан, вести себя за столом не умеет — водит вилкой по лицу. Как можно?
На память приходят слова:
— Настоящий мужик не плачет, смахнет слезу, и все.
Теперь я вижу, как это бывает.
По рассказам знаю о тех редких случаях, когда на щеках Павла видели слезы.
После войны за неделю до свадьбы бандиты убили невесту парторга Павла Пазара — Ирмгарде. Самого не тронули. Пусть помучается живой. Пусть поплачет на могиле.
Пазар, демобилизованный офицер, у могилы невесты не плакал, отдал салют из пистолета и смахнул рукояткой слезы. Невеста Павла была единственной жертвой в Картофельных Ямах после войны. Бункер, в котором прятались бандиты, вскоре обнаружили, но в бою всех их перестреляли, и выяснить, кто убил Ирмгарде, не удалось.
Павла выбрали первым председателем колхоза. Начал он на пустом месте. У «Единства» не было ни сейфа, ни здания конторы. Павел устроился в гостиной сбежавшего за границу старохозяина.
В теплое время года печей в доме не топили, дверей не открывали.
Председатель рассудил, что самое надежное место для хранения документов — печь. Однажды он открыл «сейф» и обнаружил кучку измельченной бумаги. Пришлось объяснить правлению, что все колхозные деньги съели мыши. Правление не поверило. Тогда он рассердился и вывалил остаток на стол. Мужики и бабы щупали крошечные кусочки бумаги и качали головами. Председатель не мог сдержать слез. Смахивал капли со щек ручкой от печати. Это были слезы обиды. Оттого, что не поверили. Оттого, что надо было изгрызенное мышами крошево выгребать из печки. Что самые близкие товарищи-единомышленники вертели в руках бумажный сор. Словно желали пересчитать, сколько отдал на съедение мышам, сколько положил в карман себе.
Музыка срывает сидящих из-за стола. Буйствует всеми цветами радуги.
Павел стряхивает раздражение.
Павел прогоняет воспоминания.
Павел вскочил.
Сабина отнекивается, но глаза сияют — муж хочет танцевать с ней.
Оба возвращаются разгоряченные. На лбу — испарина.
Сабина:
— Ох, как голова закружилась!
Павел:
— У меня она еще крепкая, не кружится.
«Что толку, что не кружится, — хочет сказать Сабина. — В постели лежишь согнувшись в три погибели, по комнате — ползаешь на четвереньках».
Хочет, но проглатывает готовые сорваться слова. Поэтому еще раз повторяет:
— Ох, закружилась-то как!
В словах жены благодарность за танец, кокетство и упрек: ну что ты разухарился, мы не молодые, чтоб так прыгать.
В ответе мужа гордость, вишь, какой я еще удалец.
Вальс окончен. Порыв гаснет.
Оба Пазара сидят сгорбленные.
Заданный председателем мотив кто-нибудь нет-нет да и подхватит.
Было. Было. Было.
К печали прощального бала примешиваются семейные неурядицы.
Был сын Эрмин, давно уже горожанин, конструктор на заводе.
Была невестка Цилда, домашняя хозяйка, подрабатывающая у художника натурщицей.
Был внук Сандрис, профессиональный портной, мастер по брюкам.
