Павел стоит прислонившись к новому хранилищу. От грома музыки дрожат стены.
Выхожу посмотреть, не стряслось ли чего с Павлом.
Павел кулаком смахивает со щек слезы.
Настоящие мужики не плачут — смахивают капли.
Вначале я была зла на Гедерта Сталта. Отказался от меня. Только потом дошло — не лично от меня, а от всех этих пиров, угощений, которыми мы начальство задабривали. Поняла бы раньше, пошла бы в столовую, ей-богу. А так подумала: раз мне от ворот поворот, наверное, нашел себе другую. Рассердилась и сказала сдуру: «Нет, нет, я только двухнедельные курсы кончила, пусть хозяйничают те, у кого дипломы». Гедерт не настаивал, дал время подумать. «По картофельным блюдам ты у нас профессор». А я уперлась. «Нет, председатель, когда целый день за плитой, сердце не выдерживает». — «Ну, раз здоровье не позволяет, тогда конечно», — промурлыкал и отпустил меня. Теперь самой просить неудобно.
Старый председатель был хороший, нечего его ругать. Жаль, что попался. Новенького я тоже ценю. Каждому свое. Арманд Сиек дела устраивал — будто крючком вязал, а Гедерт Сталт — спицами. Старый что-то протолкнет, двинет вперед, а где-то сзади — дырка. Новый же берет по порядку и все кольцами, по кругу. Будто чулок вяжет. Медленно, зато прочнее и вроде бы даже теплее. Нет, Гедерта Сталта чернить не хочу, но и Арманда грязью поливать не буду.
Насчет этих угощений скажу так: мне нравилось. Какой женщине не льстит, когда хвалят ее еду? Такие высокопоставленные товарищи восхищаются, просят рецепты. Тем более если видишь, что гость шепчет председателю, а сказать правду — орет ему в ухо, чтобы я слышала: «У тебя не Зелтите, а золото».
Кто бы мог подумать, что Старик меня выберет принимать гостей. Однажды заехал ко мне. Не ко мне лично, а к мужу, он у меня автомеханик. Заехал спросить что-то. А тут как раз обед поспел. Говорю: «Стефан, зови председателя. Идите сюда, попробуйте!» Идут. Насыпала им зеленой картошки. Не зеленого цвета, а — не созревшей, маленькой. Такие кнопочки я всегда собираю отдельно в корзинку. Накопятся, протомлю в жире. Не жарю, а томлю в духовке. Перед тем как подать на стол, покатаю в мелко накрошенной петрушечке, укропчике. Получаются аппетитные жирные шарики. Арманд Сиек садится за стол да как ахнет: «Вот это блюдо!» И давай наворачивать. Ест, ест, вдруг спрашивает меня: «А ты можешь что-нибудь еще приготовить из картошки такое, чего не умеют другие?» Отвечаю: «Ну что там особенно я умею. Так, состряпаю какую-нибудь чепуху для забавы, когда остается время». А Старик сердится. «Ты конкретно скажи, что представляет из себя твоя чепуха?» — «Ничего особенного, иногда сделаю картофельные спиральки или прорумяню в сиропе, а то и профарширую творогом». Выслушал меня, смотрю, принял решение. «В субботу вечером открывается утиный сезон. Приходи в «охотничий домик» на берегу озера. Будут товарищи из Риги. Нужно чего-нибудь горяченького и небывалого. А то все время либо всухомятку, либо одни шашлыки. Надоело! Сможешь?» «Смогу, — говорю, — раз надо».
Я знала, что к нам всякие начальники приезжают, но видать не видала. Теперь могла насмотреться, наслушаться, сколько влезет. Как министры о политике рассуждают и как после удачной охоты нашему колхозу блага распределяют.
Увеселительное заведение на самом берегу. Готовлю еду и смотрю. Озеро у берега мелкое. Лодки садятся на мель. Поэтому председатель к каждому начальнику прикрепил толкача. Как подойдет час открытия охотничьего сезона, Арманд Сиек дает команду. С таким расчетом, что лодки из осоки вылетают на открытую воду как раз в ту минуту, когда можно выстрелить. Старик сам не был охотник, но все береговые службы организовал да расставил как заправский диспетчер.
К тому времени, когда начальственные мужи выходят на берег, мои картофельные подушечки уже лежат, надув щечки. Посыпаю мелкой солью, приглашаю министров к столу. Они один за другим, как Арманд Сиек в первый раз у меня, охают, нахваливают. Самый главный, такой длинный, как жердь, — он перед едой всегда потирает ладони — причмокивает от удовольствия и вздыхает притворно: «Ах, если бы моя так умела!» Через несколько месяцев я познакомилась с госпожой министершей — иначе назвать ее язык не поворачивается. Сразу поняла: она и не хочет уметь. Зачем? За нее все служанка делает. Когда мужчины критикуют что-нибудь, госпожа цедит с осуждением: «Разве это уровень?» А как они начнут хвалить, она опять то же самое, только наизнанку, восторженно: «Так это же другой уровень!»
В «охотничий домик» госпожа не ездила. Жен туда не брали. Охота есть охота — мужское занятие.
