Задержка в ответе японцев была довольно значительна. Наконец днем 15/28 августа они заявили нам, что просят быть на заседании завтра утром. Среди журналистов и в публике ходили всевозможные слухи, но преобладала уверенность, что японцы не примут наших ультимативных условий и конференция будет прервана.
Вечером 15/28-го я имел продолжительный разговор с американским журналистом (O'Laughlin, корреспондент «Chicago Tribune»), очень талантливым человеком, сумевшим снискать доверие обеих делегаций. «Все разговоры о том, что японцы сложили свои чемоданы и готовятся к отъезду, – вздор. Я знаю достоверно, что они получили инструкции и завтра сделают очень большую уступку, так что переговоры будут продолжаться». – «Им остается только принять или отвергнуть наши условия», – возразил я. «От Витте будет зависеть убедить государя уступить еще, если он признает, что дальнейший торг для вас выгоден», – закончил O'Laughlin.
Поднявшись около 11 вечера в канцелярию, я нашел только что доставленную телеграмму от Ламздорфа из Петербурга. Я расшифровал следующий текст:
«На телеграмме вашей № такой-то государю императору благоугодно было начертать: “Передайте Витте мое приказание во всяком случае прервать переговоры. Я предпочитаю продолжать войну, чем дожидаться милостивых уступок со стороны Японии”».
Витте уже улегся спать. Его разбудили и подали ему телеграмму. В начале 9-го часа утра в мою комнату (впервые) вошел Витте.
«Через час надо ехать на заседание, а теперь я хочу ответить на вчерашнюю телеграмму. Пишите, а потом зашифруйте и отправьте».
Смысл телеграммы Витте был таков: если японцы примут в сегодняшнем заседании ультиматум государя, я не сочту себя вправе прервать переговоры.
В 9 час<ов> утра мы тронулись на автомобиле. Барон Розен, в душе желавший разрыва, не скрывал своей радости. Ни ему, ни Витте ни минуты не являлось мысли о возможности иного исхода. Розен исходил из убеждения, что подписание мира после ряда поражений – постыдно для России, как бы ни были мягки условия мира; что японцы истощены и что нам следует во что бы то ни стало довести войну до победы.
Все распоряжения на случай отъезда были сделаны. Тотчас по сообщении по телефону из Navy Yard о том, что переговоры прерваны, Г. А. Виленкин (финансовый агент в Вашингтоне) должен был озаботиться приисканием помещений в Нью-Йорке, куда мы должны были выехать в тот же вечер. В 9:30 утра мы приехали в Navy Yard. Явился японский секретарь и сказал, что Комура и Такахира просят Витте и Розена на частное совещание без секретарей. (Переводчиком, разумеется, был вместо меня сам Розен.)
Совещание длилось около 1/2 часа. В первой комнате, рядом с залой заседания, не было никого. Из этой комнаты в соседнюю дверь была закрыта: в этой второй комнате были Коростовец, Плансон и я в ожидании, что нас позовут на заседание. Мы втроем составляли секретариат заседания: они составляли протокол (записывали, я переводил). Остальные секретари находились в отдельной комнате. Прошли мучительные 25–30 минут, и Витте открыл дверь со словами: «Господа,
Никогда не забуду выражения лица Витте в этот момент.
Надо было, однако, взять себя в руки, чтобы не показать нашего волнения японцам, и к тому же время было телеграфировать. (В течение всей конференции мы сидели лицом к свету, японцы – спиною, так что им легче было наблюдать за нами.) Витте послал телеграмму Ламздорфу о том, что имеет все данные рассчитывать на принятие японцами наших условий. Мы вошли в зал заседаний.
Японцы в мрачном молчании заняли свои места, и начался «обряд».
Наступило молчание, затем короткое совещание между Кому-рою и Такахирою, и только тогда Комура заявил, что во внимание к интересам цивилизации и движимые желанием явить доказательство своего искреннего миролюбия японские уполномоченные принимают поставленные русскими условия.
«Т<аким> о<бразом>, – закончил он, – спорные пункты могут считаться разрешенными, и нам предстоит обсудить детали тех условий мира, по которым не состоялось окончательного соглашения».
