С. Ю. Витте полностью

Пароход «Kaiser Wilhelm der Grosse», на который я сел 12 июля в Бремене, был задержан туманом при выходе из Соутгамптона и опоздал на сутки в Шербург, так что Витте и остальные члены конференции сели лишь 14-го; о их неожиданной ночевке в Шербурге, не приспособленном к приему такого огромного числа пассажиров, потом рассказывали много забавных подробностей. На пути в Нью-Йорк в течение шести дней я едва ли более двух-трех раз имел случай говорить с Витте, не проявлявшим к моей особе ни малейшего интереса. На пароходе была целая масса журналистов, между прочим Диллон («Daily Telegraph»), Maurice Low, Брянчанинов («Слово»), Kortesi и Thompson («Associated Press»), Hedeman («Matin») и многие другие. С ними Витте много беседовал.

20-го июля, в среду, около 12-ти часов, мы увидали статую Свободы.

<…> Все прибывшие были приглашены бароном Розеном к обеду в один из нью-йоркских клубов. После обеда Витте, первоначально довольно лаконически отвечавший Розену, разговорился с ним и, как мне потом сказал Розен, они «поняли друг друга и обо всем столковались». Витте был предубежден против Розена, так как уверовал в правоту Ламздорфа, несправедливо обвинявшего Розена в «двойной игре» и интригах с Е. И. Алексеевым. <…> Розен никакой двойной игры не вел и с Алексеевым не интриговал, но коренным образом расходился с Ламздорфом во взглядах на те задачи, которые мы должны преследовать в Маньчжурии, и, в соответствии с этим, на суть переговоров с Японией до войны. Розен первоначально противился политике захватов, но когда мы уже фактически захватили, он отстаивал (вместе с Алексеевым) необходимость нашего положения на Квантуне. Еще в ноябре 1903 г. он убеждал принять предложения японцев: нам – Маньчжурия, им – Корея – и предупреждал о неизбежности войны в случае отказа. Ламздорф, Витте и Куропаткин стояли за эвакуацию, но ни тот, ни другой, ни третий не имели гражданского мужества коллективно подать в отставку в ответ на назначение Алексеева наместником, – а такой шаг, конечно, повлиял бы на государя. Ламздорфа раздражало противоречие Розена, поддался этому раздражению и Витте, но после разговора в Нью-Йорке отношения между ними наладились и остались наилучшими. Розен держал себя в Портсмуте с огромным тактом; он предоставил Витте вести все дело, охотно и весьма умело помогал ему моим превосходным знанием английского языка. Когда положение дел на конференции представлялось нам весьма трудным и японцы – весьма упорными, был момент, когда Витте готов был уплатить некоторую контрибуцию, в ограниченном сравнительно с требованиями японцев размере, – и только благодаря энергическому, страстному протесту Розена он от этой мысли отказался. Витте, по моему глубокому убеждению, в течение переговоров вполне оценил ту существенную помощь, которую ему оказал Розен, но затем был склонен в отзывах о нем умалять значение этой помощи. Не подлежит никакому сомнению, что Розен в то время был одушевлен искренней лояльностью по отношению к Витте.

В субботу утром 23 июля русская делегация на яхте Chatanoga отправилась в Oyster Bay. По всему пути на пристани, на набережных несметные толпы народа приветствовали делегацию. Около 12 ¹/₂ час<ов> мы пришли на рейд в Oyster Bay, и при звуках пушечной пальбы, окруженные несметным количеством частных лодок, катеров и яхт, перешли на паровой катер, а затем на яхту президента «Mayflower», на которой находились уже Рузвельт и японцы. После представления президенту мы перешли в гостиную, и туда вслед за нами были введены Комура, Такахира и их свита (Комура – прибывший из Японии, Такахира – посол в Вашингтоне). Жгучее чувство оскорбленного национального самолюбия при виде этих микроскопических победителей – одно из неизгладимых воспоминаний этого времени, полного столь разнообразных и острых впечатлений за «стоячим» завтраком (во избежание деликатного вопроса «местничества»). Рузвельт произнес короткую речь, последние слова которой еще звучат в моих ушах: «And it is my earnest whish and lasting peace may be the result of conference»[176].

Тут впервые я почувствовал, что Рузвельт, заявлявший о своем твердом намерении совершенно воздержаться от «давления» в ту или другую сторону, сделает все от него зависящее, пустит в ход всю свою неистощимую и железную энергию, для того чтобы был заключен мир. Президент и японцы вскоре покинули «Mayflower»; японцы перешли на яхту морского министра «Delphin», свита президента (и перс, приставленный к делегациям в качестве церемониймейстера-эконома) – на «Galvestone», и в этом порядке мы двинулись в Портсмут. Шли 2 ¹/₂ суток. Витте в воскресенье вечером сошел в Ньюпорте и затем снова сел на «Mayflower» уже в виду Портсмута, чтобы не нарушить церемониала встречи. <…>