На другой день [после прибытия в Портсмут] утром Витте, Розен и я отправились на автомобиле в Navy Yard; туда же прибыли Комура, Такахира и секретарь Адачи, и состоялось первое «распорядительное» заседание. Условились о том, что заседания будут происходить ежедневно, начинаясь в 10 час<ов>, и продолжаться после 2-часового перерыва, если той или другой стороной не будет выражено желание отсрочить заседания. Разговор шел по-французски и по-японски, т. е. Витте говорил с Адачи, который переводил Комуре и снова переводил на французский язык ответы последнего. Роль моя ограничивалась записыванием. Когда Витте затронул вопрос о делегатах, Комура ответил весьма категорически, что у него «делегатов» нет, что ему и Такахире поручено вести переговоры, что если ему понадобится разъяснение или справка по специальному вопросу – он обратится к своим сотрудникам вне заседания и что не видит никакой надобности в участии русских или японских «специалистов» в переговорах. Т<аким> о<бразом> Мартенс, Покотилов, Шипов и Ермолов оказались устраненными из залы заседаний. По существу Комура был прав, что и подтвердилось дальнейшим ходом переговоров, в течение которых ни разу не оказалось нужным прибегать на заседании к помощи специалистов. Рyсские «делегаты» отнеслись к этому вполне разумно, за исключением Мартенса. Последний думал, что ему предстоит сыграть на этой конференции руководящую роль; он счел себя крайне обиженным, в дальнейшем ходе дела не принес никакой существенной пользы. Высказывался обыкновенно весьма двусмысленно и сбивчиво, чем крайне раздражал Витте. Немногие его редакционные попытки были неудачны. Он демонстративно гулял взад и вперед по галерее гостиницы и прозван был американцами «the lonely gentleman»[177]. При подписании договора не присутствовал, Шипов сносился с В. Н. Коковцовым и по вечерам долго беседовал с глазу на глаз с Витте. От присутствия при подписании договора он также уклонился. Покотилов – светлая голова и честная душа – был весьма полезен, гл<авным> обр<азом> тем, что горячо и убежденно поддерживал Витте. Ген<ерал> Ермолов держал себя скромно. Воинственные телеграммы, которые посылал ему ген<ерал> Палицын (военный министр), принимались Витте с презрительным равнодушием.
На первом «деловом» заседании японцы передали нам ноту, излагавшую в 12 пунктах их требования. В печати появилось cенсационноe сообщение о том, будто Витте, «не поинтересовавшись даже прочесть ноту до конца», встал и вышел, оставив ноту на столе, и будто он сделал это с целью показать японцам свое пренебрежение к их требованиям. На самом деле, по моему убеждению, этого намерения у него не было. Когда японцы передали ноту, вполне ясно было, что прежде передачи ее содержания в Петербург и обсуждения ее между собою мы не могли вступить с японцами в переговоры по ее содержанию ни en bloc[178], ни [по] пунктам.
При этом следует заметить, что до момента вручения этой ноты русское правительство не имело и смутного представления о том, чего потребуют японцы. Поэтому перерыв в заседаниях являлся вполне естественным. Просмотрев ноту и увидев в ней три неприемлемых пункта, Витте с присущею ему горячностью захотел немедленно же обсудить ее и составить ответ. Вот почему он тотчас же встал и прекратил заседание. Факт же оставления ноты на столе был, во всяком случае, не предумышленным эффектом.
При прочтении ноты в кругу русских делегатов было признано, что по некоторым пунктам мы уступим после возражений «для виду», по некоторым уступим по существу, но после торга. Три пункта были признаны безусловно неприемлемыми:
1) уплата военного вознаграждения;
2) уступка Сахалина;
3) передача военных судов.
В тот же вечер был под руководством Витте составлен ответ на японскую ноту по пунктам, причем окончательная редакция поручена была Покотилову и Шипову, проработавшим над нею до утра. В нашем ответе было указано на неприемлемость вышеупомянутых трех пунктов. Когда ответ был переведен на французский язык и по телеграфу сообщен в Петербург, назначено было следующее заседание.
После передачи нашей ноты и прочтения ее Комурою на заседании последовала продолжительная пауза. Прервал ее Витте. «Что же мы теперь будем делать? – спросил он. – Если японские уполномоченные полагают, что наш отказ по трем пунктам лишает нас возможности продолжать переговоры, – нам остается разойтись. Но я полагал бы более благоразумным обсудить первоначально те пункты, по которым нами представлены лишь возражения. Что думает Комура?» – «Мы будем продолжать обсуждение „этих пунктов“, – заявил Комура, – и оставим открытым вопрос о трех, по которым с нашей[179] стороны последовал отказ».
