Не знаю, сколько раз я объехала каток по кругу, продолжая скользить на скорости. Не осознавая, что перешла к прыжкам. Прыжкам, для выполнения которых я даже не разогрелась. Прыжкам, которые не имела права делать, так как сегодня у меня уже была тяжелая тренировка, и мой организм не успел восстановиться после неё. Я выполнила тройной Сальхов — тот, что мы называли рёберным прыжком, потому что в этом прыжке зубцы лезвий коньков не участвовали. Сделав толчок назад, нужно было суметь взлететь с внутреннего ребра лезвия конька одной ноги и приземлиться на наружное ребро конька другой. Что я и осуществила, а затем повторила. После Сальхова мне захотелось исполнить тулуп в четыре оборота, на котором я споткнулась, а затем повторяла его снова и снова, пока не смогла правильно приземлиться. Далее я перешла к исполнению тройного Лутца. К тому времени мой организм уже оказался слишком изнурён, чтобы выполнить его идеально. Тело ныло, так как я все время падала на задницу. Падала и падала, раз за разом, а потом еще.
Мне нужно суметь приземлиться.
Я должна сделать это.
Бедро горело. Мое запястье охватила тупая боль из-за попыток смягчить падение. Кожа над лодыжкой покрылась мозолями.
А я все продолжала падать. Снова и снова.
И чем больше терпела неудачу, тем сильнее злилась на себя.
Нахер это.
Нахер все.
Затем произошло очередное падение, которое закончилось тем, что я ударилась об лед затылком. И в итоге, просто осталась лежать на катке, закрыв глаза, тяжело вздыхая и чувствуя себя ничтожеством. Во мне закипал гнев, а руки сжимались в кулаки. Пришлось стиснуть зубы настолько сильно, что заболела челюсть.
Я не собиралась плакать. Никаких слез.
Я любила свою семью. И любила фигурное катание.
Но облажалась в обоих случаях…
— Вставай, Пончик.
Никогда бы не подумала, что смогу распахнуть глаза с такой скоростью.
Открыв глаза, я заметила знакомое лицо, владелец которого изучал меня с приподнятыми темными бровями. Пока я моргала, мой взгляд остановился на протянутой руке, которая, казалось, возникла из ниоткуда и была направлена в мою сторону. Темные брови приподнялись еще выше, когда в ответ я не произнесла ни слова и даже не пошевелилась.
Что он здесь делал?
— Пойдем, — сказал Иван, глядя на меня с непонятным выражением на лице.
Я продолжала лежать.
Парень моргнул.
Я тоже. При этом с трудом сглотнула, почувствовав, как в горле начало жечь.
Вздохнув, Иван полез в карман и снова протянул ко мне руку, зажав между пальцами конфетку Hershey's. Он снова вскинул брови и потряс лакомством перед моими глазами. По какой причине Луков носил в карманах шоколад, было выше моего понимания.
Но я все же взяла конфету, не сводя глаз с моего партнера. Развернув обертку, как профессионал, я быстро сунула шоколад в рот. Потребовалось всего три секунды, чтобы сладость успокоила боль в горле, пусть и не полностью.
— Теперь ты готова встать? — спросил парень через несколько секунд после того, как шоколад оказался у меня во рту.
Прижав конфету языком к внутренней стороне щеки, я покачала головой, не доверяя своим губам, с которых были готовы сорваться слова благодарности, и не испытывая особого желания быстро расправиться с маленьким кусочком радости и комфорта, покрывающим мой язык. По крайней мере, пока. В висках пульсировала боль, которую раньше я не замечала.
Иван дважды моргнул.
Не хотелось говорить, пока шоколад таял у меня во рту.
— Я не стану возиться с тобой, если ты заболеешь, — протянул он через минуту, скрестив руки на груди и продолжая наблюдать за мной. Словно ждал чего-то. Во всяком случае мне так показалось.
Тем не менее, я хранила тишину. Просто сосала конфету, не обращая внимания на холод подо мной, который уже начал доставлять дискомфорт.
— Жасмин, вставай.
Я облизнула губы и уставилась на него.
Иван вздохнул и откинул голову назад, чтобы посмотреть на стропила, вероятно, проявляя интерес к свисающим баннерам с его именем и задаваясь вопросом, в какой момент его жизнь пошла под откос, раз он застрял здесь со мной.
Боже. Неужели все думали, что я — эгоистичная сука? Даже Иван?
Когда мужчина вновь вздохнул, пульсация в моей голове усилилась.
— У тебя есть три секунды, чтобы встать, или я сам вытащу тебя отсюда, — вышел он из себя, продолжая стоять лицом к потолку и, скорее всего, закрыв глаза, если я правильно читала знаки.
Теперь настала моя очередь моргать.
— Хотелось бы посмотреть на это.
Конечно в глубине души я знала, что если Иван сказал, что вытащит меня с катка, то, скорее всего, так и сделает.
Он прищурил свои серо-голубые глаза и осторожно произнес:
— Я не собираюсь волочь тебя за шиворот, — что-то в выражении его античного лица, покрытого легкой щетиной по линии щек, заставило меня занервничать. Словно я не могла ему доверять. Напоминая о том, как мы вели себя друг с другом раньше. — Но у тебя есть две секунды, чтобы встать самой.
«
