Вместо того, чтобы вернуться в собственную спальню, я иду в ванную и щёлкаю замком. Эмоции набирают разгон от простого раздражения до кипящей злости, поэтому тёплый душ оказывается кстати. Стянув тесную одежду, встаю под струи воды, опаляющие обнажённую кожу. Щемящая обида разъедает горло, но я проглатываю её, напоминая себе, что нельзя верить человеку, который так легко может обмануть, глядя прямо в глаза. Я утешаю себя тем, что очень легко притупить взор, если этого отчаянно желать. Тем более, Крис мастерски пускает пыль в глаза. Мне нравится думать, что он способен измениться, но в правда в том, что акула не может резко стать безобидным мальком. На задворках сознания мелькает мысль о том, что ещё в нашу первую встречу я знала, что с Шистадом не стоит связываться, но всё равно нырнула в этот омут, наплевав на собственное спокойствие. Мне бы разобраться с тем, что творится в моей душе, а не лезть в чужую.
Нельзя быть с другим человеком, который не хочет быть твоим. Эта простая догадка удушает меня, и я решаю, что на сегодня слишком много открытий.
Запоздало я вспоминаю, что так и не позвонила отцу, заплутав в этих бесконечных дебрях отношений с Крисом и страхе за Эмили. Но, к своей радости, я понимаю, что это не такое уж срочное дело и его благополучно можно отложить на завтра.
Выключив воду, я обматываюсь полотенцем, затем чищу зубы и недолго рассматриваю лицо в мутном от пара зеркале. Несмотря на сегодняшние волнения, я выгляжу свежо. Данный факт придаёт сил и мотивации, поэтому решаю, что завтрашний день посвящу куда более важным вопросам, а не вспышкам агрессии Шистада. Это он сказал, что мы вместе, так пусть сам и разбирается с этими изначально обречёнными отношениями, которые достаточно быстро идут ко дну.
Выходя из ванной, бросаю раздражённый взгляд на закрытую дверь в спальню Шистада и, громко фыркнув, удаляясь в свою комнату.
Мокрые после душа волосы неприятно липнут к телу, отчего футболка мгновенно становится влажной. Выключив свет, я укладываюсь в кровать, затем укрываюсь одеялом и откидываю пряди в сторону, чтобы они не мешались. Усталость оказывается сильнее беспорядочных мыслей, и совсем скоро я засыпаю.
***
Я просыпаюсь от жуткого чувства голода, сковавшего желудок. Неприятные ощущения в совокупности с засухой во рту побуждают меня встать и отправиться на кухню. Укутавшись в одеяло, я прохожу наверх и бросаю быстрый взгляд на часы. Время едва перевалило за четыре утра, на улице ещё темно, но свет уличного фонаря проникает на кухню, освещая раковину и пол. Он изломанной полосой ложится на пространство — этого вполне достаточно, чтобы не зажигать лампочки.
Я достаю из верхнего шкафчика глубокую миску и ложку из ящика, затем насыпаю хлопья — квадратики с корицей — и заливаю их молоком. Готовый завтрак приятно хрустит на зубах, хотя от холодного молока слегка сводит челюсть. Я сажусь у раковины на полу, но не чувствую льда пола, тщательно обмотанная одеялом. В доме царит гудящая тишина, отчего ощущаю себя немного странно. Чувство такое, будто я погружена в вакуум и парю в прострации. От резкого упадка сил подступают безвкусные слезы, которые, впрочем, не удаётся остановить. Неожиданная тоска и обида душат, одиночество обволакивает, вызывая внутреннюю апатию ко всему происходящему. Я чувствую мерзкое отчаяние от собственного бессилия в любом из аспектов жизни, и оказывается, что я совершенно не готова к тому, что моя судьба не подвластна мне. Мгновения утекают сквозь пальцы песком, оставляя после себя лишь неприятный осадок. Мне хочется выть от беспомощности, и я наверняка выгляжу жалко, сидя на кафеле ночью с одеялом и тарелкой хлопьев.
Внезапно эта картина представляется мне чем-то до жути забавным, и я смеюсь, не обращая внимание на слёзы, щекочущие щеки. Сначала я просто тихо хихикаю, вырисовывая в сознании собственный внешний вид, а потом и вовсе хохочу, не сдерживая истерический приступ. В этот момент жизнь — и я в частности — кажется каким-то цирковым представлением, в которое я попала и никак не могу найти выход. Всё происходящее вокруг кажется абсурдной комедией, и поэтому я смеюсь, наплевав на то, что сейчас больше похожу на сумасшедшую.
Я не прекращаю смеяться, когда на кухне загорается свет и крепкие пальцы обхватывают мои предплечья, причиняя слабую, но ощутимую боль. Я хохочу в голос, задыхаясь, из глаз брызжут слезы, которые являют собой смесь комичности и отчаяния. Я так долго смеюсь, что в горле вновь пересыхает, но никак не могу остановиться. Слова, которые произносит Крис, тонут в моём смехе, и его твёрдые движения не оказывают на меня никакого влияния.
И только когда тарелка выскальзывает из моих рук, разбиваясь об пол, а молоко растекается по кафелю вместе с размякшими хлопьями, я замолкаю. Осознание обрушивается достаточно быстро, чтобы я успела прийти в себя.
— Отпусти, — рычу я, дёрнув запястья, которые всё ещё сжимает Крис. Его внезапная участливость только больше раздражает.
