– На Локоть работает, как и ты?
– Тут все на Локоть работают. – Анна сняла платок. – Ну, кто на тот свет не спешит. Но в первую очередь Трофим работает на себя. Хороший мужик.
В сенях забренчало, вошел хороший мужик. Зотова снова ожег быстрый изучающий взгляд.
– Каким ветром надуло? – спросил Трофим, вешая обрез на гвоздь. – Навестить старика или проездом?
– У меня тут встреча, дядя Трофим. – Анна, устало опустившись на стул, с наслаждением вытянула затекшие ноги.
– Это с кем? – подозрительно сощурился хозяин.
– Завтра, на рассвете, приедет Сам, – тихо ответила Анна.
Трофим поперхнулся.
– Ты в своем уме, Анька? Не дело задумали. Под носом у партизан! Прознают – сожгут, все мои надежды прахом пойдут.
– У меня другого выхода нет, дядя Трофим. – В тоне Ерохиной послышалась сталь.
– Гляди, Анька, под Богом ходим. В петлю залезешь и меня утянешь, старого дурака. А я ведь не нажился еще.
– На твой век не хватило, дядя Трофим?
– Может, я жениться решил? На тебе и женюсь. Я по мужской части знаешь крепкой какой?
– Знаю, коза твоя говорила.
Они засмеялись, Зотов и тот улыбнулся. Хорошая шутка.
– А этот кто? – Трофим, оборвав утробный смешок, перевел взгляд на Зотова.
– Знакомый один, – беспечно отмахнулась Анна. – Виктором звать.
Зотов подмигнул Трофиму как старому другу.
– Знакомый? Ну-ну, – буркнул хозяин. – Понял, не нашего ума дело. Как помочь да услужить, так дяденька Трофим, миленький, помоги. А как спросишь – рылом не вышел.
– Не ворчи, – пригрозила Анна.
– Да мне чего. – Трофим загремел посудой. – Жрать-то хотите?
– Не откажемся, – мило улыбнулась Анна.
– Я бы перекусил, – подтвердил Зотов, хотя его немножко мутило от окружающей чистоты. Ну это ничего, пустяки, война живо от брезгливости отучает, у нее закон один – ни за что не упускай возможность брюхо набить. Следующая может не скоро прийти.
– Думал, откажетесь. Нате вот, объедайте. – Трофим грохнул на стол покрытый нагаром чугун. Вареный картофель в мундире. Рядом поставил туесок с горстью крупной грязноватой соли. Предупредил: – На соль не налегайте, последняя.
Картошка была еще теплая, приторно-сладковатая, примороженная. Вкус напомнил о детстве. Измученная работой, рано постаревшая мать поставит картохи на всю ораву, кто успел, тот поел. С ложечки никого не кормила, не уговаривала и не сюсюкала. Сама сядет в сторонке, концом платка слезы утрет, к еде не притронется. Чем жила – непонятно, но четверых на ноги подняла.
– Баню вечером топил, еще теплая, – буркнул Трофим. – Воды много не лить, она сама себя не наносит.
– Идем, я провожу. – Анна поднялась, расстегивая душегрейку.
– Вместе? – ужаснулся Зотов. Мысли смешались. Как-то очень уж неожиданно вышло.
– Голой бабы не видел? – хохотнул проклятый Трофим.
– За невинность не беспокойся, – фыркнула Анна.
– Я и не беспокоюсь, – растерявшийся Зотов вышел за ней.
Ночь набрякла яркими звездами, туман загустел, липкими, холодными пальцами заползал в ворот и рукава. Баня, низкая, словно приплющенная, стояла за домом. Анна первой зашла в жаркую темноту, держа лампу на вытянутой руке. Пахло мылом, березовыми вениками, дымом и смолистой щепой. В углу раскорячилась кирпичная печь с железным пятиведерным котлом.
– Холодянки возьми, у порога стоит, – сказала Анна.
Зотов нашарил в потемках бок покрытого холодной испариной жестяного ведра. Рядом второе. Подхватил оба и вошел в прогретое, залитое тусклым светом нутро бани. Тактично покашлял и отвернулся, брякнув ведра у входа. Чертова девка успела раздеться. В полутьме вызывающе белели большие, чуть отвисшие груди с крупными, налитыми сосками, округлый животик с мягкими складками, пышные бедра. Полноватые ноги с маленькими ступнями крепко стояли на дощатом полу. Зотов утробно сглотнул.
– Сам разденешься или помочь? – бесстыдно улыбнулась Анна.
– Сам, – буркнул Зотов, с трудом оторвавшись от созерцания прелестей. Стеснительным никогда не был, а тут как отрубило. Он повернулся и через голову стянул пропотевшую рубаху. Позади загремел ушат, полилась вода. Зотов понял, что пропал окончательно, снимая галифе и исподнее. В бане, голый, с вражеским агентом. Узнают, не отбрехаешься. Хотя… скажу – вербовал. Вербовка в бане самая верная…
– Жаль, пару нет, – вздохнула Анна. – Страсть люблю париться, мамка-покойница приучила, на полок засунет, ковшик поддаст, ух, уши горят, дышать нечем, мы с сестренкой визжим, а мамка как ледяной водой хлобыстнет, аж сердце замрет, благодать! Любишь париться-то?
– А кто не любит? – Зотов повернулся, прикрывая срам левой рукой. С настоящей баней он столкнулся уже в зрелом возрасте и только тогда понял всю прелесть. Дома бани не было, бедно жили, особенно после смерти отца. Всю банду мать мыла в русской печи: натопит, настелет соломы, и полезай. Весь сажей измажешься, как чертенок, руки по локоть, морда черная, так еще успеешь сестренке намытой по спине провести. Она в рев…
– Давай намылю. – Анна подступила с мочалом, глазенки по-бесовски блестели во тьме.
Зотов вздохнул и поспешно повернулся. На плечи полилась теплая вода. Он почувствовал легкое прикосновение.
– Шрамов-то сколько.
