Остаток ночи Зотов провел в настороженном забытье. Анна вернулась, тихонечко лежала под боком, жарко дышала в ухо. Едва в грязном окне забрезжил рассвет, поднялась и ушла. Слышались шаги и тихий вкрадчивый разговор. Швыркал веник. Утренняя тишина наполнилась гулом автомобильных моторов. Началось. Зотов сел и принялся натягивать сапоги. Его немножко трясло, по спине бежал холодок. Нет ничего хуже томительной неизвестности.
– Виктор, вставай. – В дверь просунулась Анна, бледная, возбужденная, с черными кругами вокруг глаз. – Ох, ты уже. Начальство едет. – Она виновато улыбнулась, беря автомат Зотова. – Извини, так положено. И пистолет.
– Пожалуйста. – Зотов извлек из-под подушки расстегнутую кобуру с ТТ, перехватил протянувшуюся руку и рывком завалил девушку под себя.
– Пусти. – Анька не пыталась сопротивляться.
– Не успеем?
– Успокойся ты… – счастливо пискнула Анька.
Зотов отстранился.
– Неугомонный. – Ерохина вскочила, поправляя одежду. – Время нашел… Сиди тут, тебя позовут.
Зотов остался один. Оружие забрали. Да-с, положеньице… Ничего, бывало и хуже. Он оделся и надраил сапоги краем покрывала с ободранной бахромой. Какой-никакой, а урон противнику нанесен.
На улице захлопали двери машин, донеслись приглушенные голоса. Дом наполнился топотом ног.
– Ну и свинарник, – брезгливо сказал тонкий, властный голос.
– Вы хотели неприметное место, Бронислав Владиславович, – оправдывалась Анна.
– Спасибо, хоть не солдатский сортир.
– Вот сюда, пожалуйста.
Половицы душераздирающе заскрипели.
Побледневшая Анна заглянула в дверь:
– Вас ждут, Виктор Палыч, – и упорхнула.
Зотов встряхнулся, подышал, успокаиваясь, одернул куртку и вышел в соседнюю комнату. За наскоро прибранным столом сидел человек. Зотов откровенно разочаровался. Не таким представлял себе печально известного хозяина брянских лесов. В образе Дьявола не оказалось ничего демонического. На стуле, закинув ногу на ногу, расслабленно сидел тщедушный человечек лет сорока с морщинистым крысиным лицом, оттопыренными ушами и глазами навыкате. Под кожаным пальто немецкий офицерский мундир. На столе фуражка с кокардой. Внешность никак не вязалась с громкой и зловещей славой этого человека. Уроженец Витебской губернии, участник Гражданской, член ВКП(б), исключен из членов ВКП(б), осужден за участие в контрреволюционном заговоре, но раз жив, значит, особо ни в чем не замешан. По образованию химик, до войны главный технолог на Локотском спиртзаводе. Дальше из грязи в князи. С осени сорок первого немецкая подстилка. Наполовину поляк, наполовину немец, ярый патриот России без коммуняк и жидов. М-да, точно, кому еще Россию любить, как не ему? Убийца, военный преступник, поклонник виселиц и массовых пулеметных расстрелов.
– Бронислав Владиславович Каминский, обер-бургомистр Локотской республики. – Дьявол радушно привстал. – А вы, полагаю…
– Виктор Павлович Зотов, – представился Зотов. – Громкими званиями похвастаться не могу.
– Наслышан. – Каминский показал на стул напротив себя.
– Надеюсь, только хорошее? – сострил Зотов, присаживаясь.
– Разное, – уклонился Каминский. – Этим вы мне и нравитесь.
Взгляд пристальный, изучающий.
– Только вы и я? – Зотов огляделся. – С чего такое доверие? Вдруг брошусь?
Каминский прищурил глаза.
– Не броситесь. Вы кто угодно, но в первую очередь благоразумный человек, не из тех, кто думает, что, убив меня, решит ряд насущных проблем. Кофе?
– Не откажусь.
Каминский отвинтил крышку стоявшего на столе литрового термоса и наполнил две фарфоровые чашки. По грязной избе пополз аромат свежесваренного кофе.
– Извините, очень сладкий, другого не пью.
– Ничего, я от природы неприхотлив. – Зотов пригубил дегтярно-черный, крепкий, густо-сладкий напиток. Давненько такого не пил. Хорошо при немцах живут. Никогда не понимал эстетов, пьющих кофе без сахара. Бахвальство одно. В голове прояснилось, лоб покинула тупая ноющая боль. Со стороны разговор походил на встречу старых друзей.
Каминский посмотрел на хмурый рассвет за окном и сказал:
– Такое прекрасное утро не хочется портить дурно пахнущими делами. – И слабо улыбнулся. – Черт, не умею делать театральные паузы. Вот предшественник мой, Воскобойников, любил театр. Всегда роли играл: в шестнадцатом ушел добровольцем на фронт, за царя и отечество, потом к красным переметнулся, в двадцатом к зеленым ушел, вольной жизни искать, десять лет скрывался с поддельными документами, явился с повинной в ОГПУ, три года в ссылке и в Локоть, где мы и познакомились. Потрясающий человек. Ваши убили его, настоящего русского патриота. Осенью открою театр, назову в честь Константина Павловича.
– Постараемся быть на премьере с цветами, – хищно осклабился Зотов.
– Мы будем ждать, – совершенно серьезно отозвался Каминский. – Я ведь без подвоха сказал. Мы восстанавливаем мирную жизнь.
– Я видел методы.
– Обычные методы, – пожал хрупкими плечами Каминский. – Не лучше и не хуже, чем у большевиков, будем честны. Вы умный человек, Виктор Павлович, должны понимать. Великие свершения всегда начинаются с крови и жертв.
