– В детстве с велосипеда упал, – хмыкнул Зотов.
– Я так и подумала. – По спине, разгоняя мурашки, поползла намыленная мочалка. Зотов задрожал под сильной, нежной рукой. – Чего пугливый такой?
– Щекотно.
– Буду поосторожней. – К спине прижалась большая, мягкая грудь, твердые соски заскользили ниже лопаток. Зотов напрягся, ощущая затылком горячее сбивчивое дыхание.
– Боец Ерохина!
– Да, товарищ командир. – Намыленная рука скользнула с плеча на живот и ниже. Зотов закусил губу и резко развернулся. Анька в полутьме была красивая и манящая, стояла, подняв голову и подставив губы. Зотов склонился и нырнул в нежную, горячую, влажную глубину…
Из бани явились притихшие, довольные и очень уставшие. Трофим понимающе хмыкнул, неуместных вопросов не задавал. Спать положил в соседней комнате на продавленный, в подозрительных пятнах диван. Легли одетыми, затолкав в ноги драное шерстяное одеяло. На часах без пятнадцати два. Анька прижалась, положила голову на грудь. Успокаивающе пахло баней и мылом. Зотов был счастлив. Умиротворен впервые за несколько месяцев. Анька молчала. Он тоже молчал. Им не нужны были слова. В сторожке, затерянной в брянских лесах, были он и она. И война была так далеко…
Зотов инстинктивно проснулся, почувствовав, как Анна встала с кровати. Замерла, прислушиваясь. Зотов прикинулся спящим, выровнял дыхание. Скрипнули половицы, мягко хлопнула дверь, впустив в комнату прохладный, не первой свежести сквознячок. Фантазия услужливо подсунула образ Трофима, подбирающегося с огромным тесаком, зажатым в зубах. Зотов приоткрыл глаза. За грязным окном плескалась хищная темнота. Ни намека на зарождающийся рассвет. Спал от силы час-полтора. Короткий сон унял головную боль, стало полегче. Интересно, куда Анька? А какая тебе разница? Ну-у, профессиональное любопытство. Прямоугольник двери подсветился по краю. Так-так, всем нынче не спится. Зотов прислушался и уловил разговор. Черт, не разобрать ничего. А жутко хочется. Он осторожно вытек с топчана, молясь, чтобы старая развальня не принялась надсадно скрипеть. Проколешься враз. Зотов тенью переместился к неплотно прикрытой двери. В щель просматривалась печка и рукомойник с помойным ведром. Обзор – закачаешься. Но слышно получше. Приступаем к акустической разведке, мать ее так. Тихие голоса принадлежали Анне и Трофиму.
– Спит, твой-то? – поинтересовался хозяин.
– Спит, намаялся.
– Ты кого хошь намаешь.
– Дядя Трофим.
– Ладно, не дуйся. Сам-то зачем пожалует?
– Не пытай, не нашего ума это дело.
– Так-то оно так, – вздохнул Трофим. – Тайком приедет?
– Тайком. Может, оцепление выставят, не знаю, мне не докладывают.
– Ох, Анька, не сидится на жопе тебе, все приключениев ищешь.
– А чего мне? Один раз живем. – В этом была вся Анька Ерохина. – Сам как, дядька Трофим? Как улов?
– Небогатый, – буркнул Трофим. – Народишко измельчал. – Он замолк, словно прислушиваясь. Зотов затаил дыхание. – Давеча двое пришли, старый да молодой. Попросились переночевать. Ну я чего? Добрая душа – проходите, пожалуйста, места много напасено. Старичок шустрый такой, Митричем звать. Разговорился я с ним, душевный оказался дедок. Ему б на печке вшей щелкать, а он воюет. Пожрали, ироды, и спать завалились. Я обождал немного да удавочкой старого придушил. А он, сука, крепкий попался, захрипел напоследок. Молодой, рыженький такой, в конопушечках весь, как яблочко гнилое, вскинулся, спросонья винтовку нашаривает, пришлось долбануть обушком. Рубаху жалко, кровякой испортил, ох, хороша рубаха была. Такую на рынке на кусок мяса можно сменять. Остался без мяса. Всего улова: одежонка худая, два зуба золотых, полтыщи рублей да старые сапоги. Тьфу, слезы одни.
Зотов ничего толком не понял, кроме главного – сраный Трофим убил неких постояльцев ради жалкого барахла. Охренеть. А ведь сразу здесь не понравилось, чуйку не обмануть. Ну Анька, ну и сука.
– В другой раз повезет, – утешила собеседника Анна. Признания лесника ее никоим образом не смутили. Будто так и положено.
– Повезет, – насмешливо всхрапнул Трофим и мечтательно причмокнул. – Помнишь, зимой немчиков прихватил с мотоциклой? Заблудились в пургу. Вот навар так навар – часы золотые с цепочкой, вторые на руку, портсигар чистого серебра, деньги в кожаном портмоне, два автомата, кинжал с орлом. А мотоцикла? Машина – зверь! В болотине топил – плакал, истинный крест.
– Полно жалиться, дядька Трофим. Полные закрома уж, наверно, набил.
– Кхе-кхе, – многозначительно закашлялся Трофим. – Кому война, а кому мать родна. В мутной водичке завсегда лучше ловится. Кончится все, поживу человеком, хватит, намаялся.
– Про меня не забудь, как жить человеком начнешь.
Зотов нечаянно налег на дверь. Тишину прорезал едва различимый протяжненький скрип. Идиот. Разговор оборвался. Равномерно тикали ходики на стене. Чик-чик, чик-чик. Кровь в висках закипела. Послышался стук отодвинутого стула и мягкие крадущиеся шаги. Дверь резко распахнулась, Анна, возникшая на пороге, подозрительно прищурилась. Зотов спал, уютно свернувшись калачиком.
