– Чтобы я могла сообщить ваши звания и фамилии моему непосредственному начальнику, капитану Геберту, командиру абвергруппы 107, – отчеканила Анна.
Кто-то сдержанно выматерился, тени отпрянули.
– Проезжайте. – Хриплый голос растерял былую уверенность.
– Так мне назвать себя? – В Анне проснулось что-то другое, властное, жесткое, чужое. Зотов вдруг понял, что ничегошеньки про нее и не знает.
– Ехай.
Анна тронула лошадь. За спиной слышался злой шепоток. Зотову стали отчетливо понятны причины успехов лихой разведчицы Анны Ерохиной, неуловимой и бесстрашной, десятки раз пробиравшейся туда, где остальные погибали ни за понюшку. Твою мать, никому верить нельзя. Он посмотрел на светящиеся стрелки часов. Без пяти полночь, больше четырех часов в седле. Сколько отмахали, километров двадцать? Из них половину петляли. Полярная звезда мигала среди разорванных дымчатых облаков, лесная дорога бежала на юго-восток. Впереди засинел открытый просвет, чаща редела, ельник сменили березы. Ерохина подстегнула коня. Неужели приехали?
Просвет оказался вырубкой, края которой терялись во тьме. Над землей космами сочился влажный туман. В стороне от дороги виднелись черные крыши. Анна свернула к строениям. Типичное бандитское гнездо из фильмов. Дом людоеда из сказки, и кончится она, сука, обязательно плохо. Паршивое место. Лошади мягко ступали по росистой траве, из мрака проступили очертания дома, облепленного сараями и пристройками. Окна недобро чернели. В лесу верещала ночная птица, продирая до самых кишок.
Пес залаял исступленно, забренькала цепь. Огромная зверюга, похожая в темноте на сгусток черноты, рвалась на привязи возле крыльца.
– Конечная. – Анна плавно соскочила с седла. Зотов попытался последовать примеру. Вышло хреново. Протестующе взвыла спина, в коленях защелкало, сапог запутался в стремени. Зотов вырвался, сдавленно матерясь. Нет, такие прогулки были не для него. Дома бы лежать, на диване, с томиком Достоевского, вслушиваясь, как на кухне котлетки шкворчат. Желудок свело, два дня без еды. Интересно, накормят? Хоть отожраться на немецких харчах. От истошного лая кружилась башка.
Дом остался мрачен и нелюдим, окна темны, но Зотов не мог отделаться от ощущения постороннего взгляда. Паршиво, когда тебя рассматривают, и, скорее всего, через прицел.
– Дядя Трофим! – позвала Анна, перекрывая собачий лай. – Это я!
Стукнул засов, дверь отворилась, на пороге возникла расплывчатая фигура.
– А ну цыть, бесово семя! – Грубый мужской голос отдался эхом в ночной тишине. Пес осекся на высокой ноте, взлайнул напоследок и послушно замолк. – Ты, Анька?
– Я, дядя Трофим!
– Тьфу, напугала, в потемках шатаешься. А ежли я бы пальнул?
– Все под Богом ходим, дядя Трофим, – беспечно откликнулась Анна.
– Кто с тобой?
– Надежный человек.
– Ну заходите, дорогу знаешь, лошадок на конюшню сведу.
Крыльцо осветилось керосиновой лампой. Зотов увидел мужика неопределенного возраста, от сорока до семидесяти: высокого, сутулого, по уши заросшего черной, с обильной проседью бородой. В правой руке хозяин сжимал винтовочный обрез. Прихрамывая, Трофим спустился по ступенькам, взял под уздцы лошадей. На Зотова глянули внимательные, цепкие, злые глаза из-под густющих бровей. Словно ножом уколол. И тут же потерял к гостям интерес, переключившись на лошадей.
– Устали, миленькие. – Трофим любовно провел рукой по лоснящемуся потному крупу, пропустил пальцы сквозь шелковистую гриву. – Ничего, отдохнете сейчас.
Лошади отозвались на ласку шумным всхрапыванием, позволив легко увести себя в пахнущий навозом и сеном сарай.
Анна, подхватив керосинку, кивнула Зотову. В сенях густо висели связки полыни и зверобоя, между рамами крохотного окошечка кладбище мух – торчащие лапки и поземка оборванных крыл. Скрипнув, отворилась дверь, обитая старым засаленным одеялом, с торчащими из прорех клочьями ваты. Утопающая во мраке изба дохнула тухлятиной, скисшими портянками и стоялой водой. Будто кто-то умер внутри и довольно давно. Зотов невольно поморщился. Отсветы керосинки прыгали по отесанным бревенчатым стенам и беленой печи. В доме остро чувствовалась нехватка женской руки. На замусоренном полу грязные домотканые коврики, красивые ажурные занавески из паутины под потолком, гора немытой посуды на колченогом столе. В красном углу портрет Адольфа Гитлера вместо икон. Ну этим на оккупированных территориях вряд ли кого удивишь. Лавки и стулья с гнутыми спинками завалены кипами газет и ветхим тряпьем. Низкая кровать не заправлена. Разбудили человека, нехорошо вышло.
– Засрался Трофим, – словно извинилась Анна. – Один живет. Говорила – женись, а он ни в какую.
– Кто он? – спросил Зотов, изучая фотографии на стене. Бородатый мужик с потешной собакой, женщина в платке, с усталым взглядом, кучка детей. Трофима ни на одной фотокарточке не было.
– Лесник. Ну вроде того, – откликнулась Анна, расчистив место для лампы среди стаканов с недопитым чаем. – До войны тут и правда лесничество было, прежнего лесника наши… в смысле каминцы, повесили. Трофим и вселился, приглядывает за окрестностями.
