– Да мне чего. – Анька сдула выбившуюся из-под платка черную прядь. – У меня приказ – найти группу, а я на месте топчусь. Каминский за такое по голове не погладит. Ты мою ситуацию знаешь.
– Мальчишку убьет?
– Запросто. – Анькины губы сжались в тонкую линию. – Он знаешь какой… знаешь какой? Ему человека убить, что тебе высморкаться. С виду весь такой культурный и правильный, пока не узнаешь поближе. Сам руки марать не будет, нет. Не для того столько мрази собрал. Народная милиция называется, борьба с партизанами и все такое прочее. Они людей заживо жгут, глаза выкалывают, вспарывают животы. Им что ребенок, что взрослый, разницы нет.
– А ты с ними.
– А ты на моем месте был? – вспыхнула Анна. – Был? Вот и не говори. Каминский с немцами всех под себя подмяли, строят новую жизнь. В той жизни два пути: или с ними, или на виселицу. Для тех, кто против вякает, в Локте яма припасена, ставят на краю, и Тонька Макарова с пулемета шьет, только кровавые клочья летят. Сверху землицей закидывают и живых, и мертвых. Остальных заставляют смотреть. А яма глубокая, и на дне землица шевелится. Я в эту яму не хотела и не хочу.
– Наслышан о Тоньке-пулеметчице.
– Наслышан, – насмешливо передразнила Ерохина. – А я ее как тебя видела. С виду баба как баба, ну разве пьяная через день. Морду подкрасит, так симпатичная, в форме черной. Тихонькая такая, вроде безвредная. А за пулемет сядет – звереет. Гляделки дикие, с пеленой, с губ пена летит. Десять, двадцать, полсотни расстрелять – ей разницы нет. Кого укажут, вопросов не задает. Смеется как сумасшедшая. Перед расстрелом с девок и баб шмотки сдирает, какие понравились. На следующий день в обновках и ходит, солдатикам глазки строит. Так и живем.
– Тоньку чем Каминский держит?
– В смысле?
– Тебя ребенком, а Тоньку?
– Тонька за идею работает. Нравится ей убивать. Видно по зенкам ее бесовским.
– Тебя одну силком привлекли?
– Подозреваешь?
– У меня работа такая – подозревать.
– В бане тоже подозревал? Три раза.
– Ты извини, чушь горожу. Наверно, не выспался.
Анька презрительно фыркнула, посылая лошадь вперед. Люди на пути больше не попадались, полицаи тем более. Места пошли глухие и неисхоженные, волчьи. Вдоль тропы гнил бурелом. Солнце встало в зенит, легкий ветерок поигрывал тяжелыми кронами, принося ароматы еловой смолы и прелой прошлогодней листвы. Пряно пахло грибами. Строчки вовсю пошли, первый весенний гриб. Эх, сейчас бы забыть обо всем да на тихую охоту. Прогуляться по лесу с корзинкой, размять затекшие ноги, птичек послушать, воздухом подышать. Прийти домой, хорошенько промыть добычу от песка и земли, отварить, обжарить с репчатым луком, сметанкой залить. Пища богов. Запотевшую бутылочку из подполья достать. Красота. И помирать не надо.
По прикидкам, обратная дорога заняла больше времени раза в полтора. Зотову не терпелось вернуться. В башку лезли нехорошие мысли. Как там Решетов? За ночь могло случиться все что угодно. Убийца рядом и начнет торопиться.
От затейливо извитых тропинок кружилась голова, временами чаща смыкалась, и лошади переходили на медленный шаг, осторожно переступая завалившие путь стволы, лишенные листвы и корья. По елям прыгали любопытные белки, в глухомани надрывно орали птицы, их голоса были похожи на визг макак. Под копытами хлюпала черная грязь, россыпь торфяных озеришек терялась в зарослях рябины и искривленных, сведенных неведомой болезнью осин. Столетние ели опускали мохнатые лапы до самой земли, скрывали солнце и небо, зеленея нежным изумрудом побегов. Молодые деревца корчились и умирали в тени лесных исполинов, на ковре из мха и порыжелой хвои.
Время перевалило далеко за полдень, когда притихший лес вытолкнул навстречу несколько темных фигур. Угрюмые, хмурые бородатые мужики шагнули навстречу, взяв на прицел. Зотов приготовился к худшему, но это оказались партизаны из отряда «Победа». Проблем не возникло, Аньку узнали, перекинулись парочкой слов, и усталые всадники продолжили путь. Когда Зотов обернулся, бойцы уже растворились в подлеске. Словно и не было никого.
Отряд встретил шумом и суетой. Без Зотова тут явно не скучали. Ржали лошади, бегали, сгибаясь под тяжестью ноши, люди, под ногами азартно путались и гавкали приблудные псы. Перекрывая общий гул, доносился сорванный голос Маркова:
– Боеприпас на телеги!
– Ну чего ты стоишь?
– Валков, мать твою, ну как ты ее лапаешь, она же не сиська, сейчас как рванет!
Командир суетился возле загружаемого в дикой спешке обоза, махал руками, подпрыгивал и материл всех подряд. Увидав Зотова, улыбнулся и помахал.
– Табор снимаете, Михаил Федорович? – Зотов сполз с коня.
– Снимаем, как есть снимаем, Виктор Павлович. Анна, привет! – Марков истово затряс протянутую ладонь. – Дело ишь какое, давит фашист, сучино племя. Кокоревку крепко бомбят, наши там в оборону сели. Разведка докладает – дороги немцем забиты и все на нас прут. Дойдут – не дойдут, вопрос не решенный, но мы на всякий случай припасы и народ, который по хозяйственной части, готовимся в запасной лагерь переводить, этот-то фашист по-любому разведал.
