– Выходит, назначили, – напрягся Кузьма. Глаза под кустистыми бровями сверкнули.
– Назначили, – подтвердил Решетов. По землянке пробежал сдавленный шепоток. Люди вышли из секундного ступора и вернулись к делам, словно и не было ничего.
– Ну вот, дождались. А этого чего привел? – Кузьма стрельнул взглядом на гостя.
Зотову этот взгляд совсем не понравился: мимолетный, изучающий, злой. Так смотрят работницы общепита и палачи. На повариху заводской столовки Кузьма был не очень похож.
– Значит, так надо, Кузьма. – Голос Решетова чуть изменился. В воздухе повисло напряжение и тут же пропало.
– Тебе видней, командир. – Кузьма отвел глаза, потеряв к Зотову интерес.
– Ешь. – Пакшин с грохотом поставил на стол котелок.
– Спасибо, – от всей души поблагодарил Зотов, беря ложку и хлеб.
– Не подавись. – Пакшин ушел и завалился на нары.
Грубость и провокации Зотова не обескуражили. Так бывает, когда чужой попадает в замкнутый коллектив. Показное дружелюбие куда хуже. Люди не обязаны тебе доверять, люди вообще никому ничего не должны. Зотов запустил ложку в застывшую пшенную кашу, сдобренную салом и жареным луком. Господи, вкуснее ничего не едал. Недаром говорят: голод – лучшая приправа.
Решетов налил разведенного спирта, выпили, не чокаясь и без тостов, словно воду. Пищевод обожгло, в животе набух и взорвался огненный шар, заливая тело приятным теплом. Голова закружилась.
– Осторожно хавай, смотри, чтобы брызги не полетели. – Решетов, сдув крошки и мусор, бережно расстелил на столе карту.
Зотов удивленно вскинул бровь. Карта была примечательная: подробнейшая километровка с прорисованным перепадом высот и немецкими надписями.
– Трофейная, – пояснил Решетов. – С немецкого полковника взял. Полный портфель документов в Москву самолетом отправили, мне за них Красную Звезду обещали, второй месяц жду. Ну ничего, мы люди не гордые, а карту пригрел, каюсь. У нас таких нет, аэрофотосъемка тридцать девятого года, немцы летали как дома. Дружба, матрешка, карашо. Золото, а не карта. Каждый кустик виден, каждая тропочка.
Насчет каждого кустика он, конечно, преувеличил. Но качество потрясающее, тут спору не было, все как на ладони: дороги, опушки, болота, домики в селах и деревнях. С такими-то картами немецкие дивизии и поперли железным потоком.
– Совет будет тут. – Решетов ткнул остро отточенным карандашом в неприметную полянку посреди сплошной массы лесов.
– А что там? – Зотов ничего любопытного не заметил и даже перестал жевать. Точка в глухом лесу, юго-западнее Кокоревки, близ от лесной дороги на Холмечи.
– Урочище Брюховатое. До революции село Брюховатое на три десятка дворов. В Гражданскую нагрянула банда, жителей перерезали, домишки пожгли. Так Брюховатое и не возродилось, место проклятым стало считаться. Дескать, мертвецы невинно убиенные в окрестностях бродят. Пф, бабкины сказки. Из построек церковь осталась, крепкая, кирпичная, почти и не обветшала. Для наших целей самое то. Кругом глухомань и болота, зайчики прыгают, дорога заросла, до ближайшего жилья десять верст через лес.
– Почему совет не в отряде? – удивился Зотов.
– Горький опыт учли, – пояснил Решетов. – Первый совет командиров был в декабре сорок первого. Порядка Сабуров еще не навел, всякой швали хватало, косящей под партизан: дезертиров, мародеров, бандитов. Всякое случалось: перестрелки, стычки, убийства, дележ территории. За месяц до совета командир «Победы» поехал к соседям, с которыми у него терки были, и назад не вернулся, с концами пропал, так и не нашли. Вот и решили совет на нейтралке провести.
– Разумно.
– Ну так, дураки долго тут не живут. – Решетов налил по второй.
За оконцем стемнело, партизанским лагерем овладела теплая весенняя ночь. Умерли звуки, только филин ухал в лесу. Решетовцы, облепив стол с разных сторон, оживленно обсуждали детали предстоящей операции. Зотова разморило от спирта и сытной еды, потянуло прилечь. Перед глазами плыло, голоса приходили откуда-то издалека.
– Вить, ты чего? – Голос Решетова проник через пелену табачного дыма. – Спишь?
– Нет, не сплю. – Зотов очнулся. – Ты продолжай…
– Ти-ха, – приказал Кузьма. – Слышали?
– Чего?
– На улице стукнуло вродь.
– Бредишь, Кузьма.
– Ща я тебе, Ванька, побредю.
– А чего я?
Зотов окончательно проснулся.
– Фомка, – тихонько окликнул Решетов часового. – Фома!
На улице раздался приглушенный щелчок, похожий на… на… Додумать Зотов не успел. Одеяло качнулось, и в землянку, проскакав по ступенькам, вкатилась граната. Воздух застыл и сгустился до такой степени, что его можно было потрогать рукой. Мгновение изумленной тишины показалось вечностью. РГД-33 шмякнулась на пол. Зотов завороженно смотрел на металлическую болванку, угрожающе посверкивающую гранями ребристой рубашки.
– Сука! Сука, м-мать!
