Над столом хозяина главного кабинета областной прокуратуры висел портрет президента. Не тот стандартный, строгий, который украшал кабинеты всех должностных лиц страны. Нет. Это был особый портрет. Президент на нем был изображен по пояс и с улыбкой, превосходящей по загадочности знаменитую улыбку Моны Лизы. Вывесив эту фотографию над собой, прокурор Шарко как бы намекал, что лично у него особые отношения с главой государства, поэтому он вправе позволить себе некоторые вольности, недоступные другим. А вот государственный флаг был самый обычный, неотличимый от тысяч других, установленных в тысячах других государственных кабинетах, где восседали тысячи других государственных мужей, призванные исполнять волю… Угадайте, чью? Ну конечно же – волю народа!
Николай Федорович Шарко имел голову красиво облысевшую, а тело – волосатое, как у далеких предков, что, впрочем, знали очень немногие сотрудницы прокуратуры, поскольку буйные поросли были надежно прикрыты отлично сшитыми костюмами и дорогими рубашками, жесткие воротнички которых были стянуты деловыми галстуками строгих расцветок.
Лицо у Шарко было бледное, синеватое от щек и ниже, с умными глазами и яркими, словно накрашенными, губами. Он брился дважды в день и использовал хороший одеколон. На его столе стояла небольшая семейная фотография: сам Николай Федорович, его сухопарая жена с пышной копной каштановых волос и дочь-красавица в изящных очках. Если бы в кабинете находился невидимый наблюдатель, он бы заметил, что всякий раз, когда прокурор смотрит на эту фотографию, его глаза подергиваются грустной поволокой, а на лбу его собираются страдальческие морщины. Но Шарко был совсем один, поэтому слезы могли наворачиваться на его глаза сколько угодно – никто этого не видел.
Другой его маленькой тайной были миниатюрные коньячные бутылочки, хранившиеся в сейфе. Они были удобны тем, что напиться допьяна из таких бутылочек было весьма трудно, а вот незаметно выносить их из кабинета было очень даже просто. Где-нибудь после обеда Шарко заказывал секретарше чай с коньяком, а потом добавлял понемногу столько, сколько требовала душа. Обычно хватало ста пятидесяти граммов, а уж дома прокурор добирал остальное, когда засыпала супруга. С запахом спиртного проблем не возникало. Во-первых, в прокуратуре не существовало человека, который мог бы указывать Шарко, что ему пить и в каких количествах. Во-вторых, трюк с «заряженным» чаем оправдывал легкий запашок, если кто его чуял. В-третьих, помимо бутылочек, в прокурорском сейфе хранился пакетик сушеной гвоздики, замечательно очищавшей дыхание. Злые языки утверждали, что перегар Шарко приятно отдает гвоздичкой, однако языки эти распускались всегда за спиной прокурора и говорили столь тихо, что он их не слышал.
К счастью для обеих сторон.
Характер у Шарко был крут и он терпеть не мог критики в свой адрес. Об этом была прекрасно осведомлена его секретарша, Анастасия Добродеева. Несколько дней назад ей стукнуло сорок, да стукнуло так сильно, что в полном ошеломлении осталась она одна, еще не старая, но уже никому не нужная. Муж Анастасию бросил, позарившись на прелести одной врачихи, успешно вылечившей его от простатита; сын учился в варшавском университете; родители проживали чересчур далеко, да и не могли скрасить одиночество неприкаянной женщины.
В прежние времена ее баловал вниманием шеф, то есть Николай Федорович Шарко: трогал за разные места, садил на колени, совал в рот шоколадки или еще что-нибудь. Но полгода назад прокурора как подменили: сделался угрюм, раздражителен, стал попивать, а к маленьким кабинетным забавам полностью охладел. Мнительная Анастасия отнесла это на свой счет и совсем закручинилась. Как жить дальше, если ее уже и для орального секса не считают годной? Для чего тогда все? Зачем были даны ей в свое время красота, молодость, темперамент? Неужто все зря? Неужто жизнь Анастасии не имела никакого вразумительного смысла?
Пребывая в таком угрюмом философском настроении, она отнесла прокурору чай с бутербродами, включила компьютерный пасьянс и приготовилась коротать время до конца рабочего дня, когда в приемную вошел Бастрыга.
– Добрый вечер, Настя, – поздоровался он, улыбаясь так радостно, будто все эти дни страдал от разлуки с нею и вот теперь испытал невероятное облегчение.
Она посмотрела на него так, словно его вообще не было.
– Здравствуйте. Николай Федорович ждет. Вы опоздали на три минуты.
– Такие пробки, ужас! – Улыбка Бастрыги сделалась вымученной. – Опять снег пошел. Представляете? И это начало ноября!
Анастасия молча уткнулась в монитор. Пасьянс назывался «Паук». Дурацкое название! Живешь, как муха. Бьешься, бьешься, а все без толку. Никакого просвета.
Повесив пальто, Бастрыга одернул пиджак, пригладил редкие волосы и, напустив на лицо озабоченное выражение, протиснулся в кабинет.
– Николай Федорович? Добрый вечер.
– Садись, – буркнул Шарко.
Обычно в этих стенах было принято предлагать присаживаться. Специфика учреждения, занимающегося определением сроков заключения. «Сесть» звучало зловеще.
