Неистовый лай позади был оглушительным. Мимо проносились фонари, похожие на луны, насаженные на колья. Силы таяли с каждым новым прыжком. Собаки наседали, норовя тяпнуть Олю за короткий хвост и задние лапы. Она ощущала их горячее дыхание и брызжущую слюну. Травля близилась к концу. Спасения не было.
Нет? А если так?
Кувыркнувшись на бегу, она опрокинулась на спину, растопырив лапы с выпущенными когтями. Сразу три ошалевших от азарта пса набросились на нее, готовые рвать, терзать, кромсать. Их свирепое рычание сменилось жалобным визгом, когда они разлетелись в стороны, кто с вытекшим глазом, кто с прокушенной глоткой, кто с выпущенными кишками.
И тогда к ней направился вожак стаи. Почему-то он был не псом, а человеком. Точнее, напускал на себя человеческий облик. Оборотень. Ольга видела его не в первый раз. Она даже вспомнила, как его зовут.
– Что тебе еще нужно… Тигран?
Собственный голос звучал очень звучно и полифонично, как будто олиным голосом пел целый хор.
– Сейчас узнаешь, – пообещал он. – Тебе хорошо?
– Да, – пропела тысяча олиных голосов. – Мне очень хорошо. Я кошка. Посмотри, какие у меня глаза. Они светятся.
– Сейчас засветятся еще сильнее, – пообещал Тигран.
Откинув голову пленницы на изголовье топчана, он склонился над ней. В его опущенной правой руке блестел нож.
Николай Федорович Шарко редко снисходил до личного присутствия на допросах. По правде говоря, это не входило ни в его обязанности, ни в его компетенцию. Однако сегодня был особый случай.
Застывший, как изваяние, сидел Шарко в следовательском кабинете и пожирал глазами Анатолия Болосова, приведенного из камеры предварительного заключения первым. Допрос проводил Бастрыга. Это был его шанс вернуть к себе доверие и расположение начальства, поэтому он старался во всю. Для начала он попытался запугать Болосова угрозами бросить его в камеру к насильникам. Затем перешел на доверительный тон и попытался поговорить с арестованным по душам, чуть ли не обнимая его за плечи. Наконец, не выдержав тупого отрицания очевидных фактов, заехал Болосову в челюсть, обрушив того вместе со стулом на пол.
– Не имеете права! – прошипел Болосов, поднимаясь.
– Ты мне о правах будешь здесь рассказывать? – взвился Бастрыга.
Шарко, наблюдавший за ними, решил, что эти двое чем-то похожи, даже фамилии у них какие-то неблагозвучные и на букву «Б».
«О чем я думаю, черт побери? – спросил он себя, поморщившись. – Моей Оленьки больше нет, а у меня в голове какая-то ерунда. Вот это животное с бессмысленной рожей виновно в гибели моей дочери».
– Спокойнее, Леонид Ильич, – сказал Шарко со своего места у окна. – Не тратьте нервы и силы. Чтобы разговорить подследственного, нужно найти к нему правильный подход. Ключик, так сказать.
– Какой может быть ключик к этой куче дерьма? – раздраженно спросил Бастрыга, который ушиб палец во время мордобоя.
– Я буду жаловаться, – сообщил Болосов, ставя стул и устраиваясь сверху.
– Обязательно, – обрадовался Шарко. – Обязательно будешь жаловаться. Всем, кто только тебе встретится. На свою незавидную долю, на подорванное здоровье, на судью, влепившего тебе пожизненное… Все это будет, обязательно будет. Но я готов подбросить тебе еще один повод для жалоб. Отличный повод.
Тут Шарко умолк, плотно сомкнув яркие губы. Подобно опытному драматургу, он знал, когда следует начать монолог, а когда оборвать его, подвесив в воздухе интригующую паузу. И чутье его не подвело.
– Какой еще повод? – спросил Болосов.
Он пытался говорить скучным тоном, но в его голосе и движениях угадывалась нервозность.
– Мы сделаем тебя калекой, – пообещал Шарко, улыбнувшись. – Положим в тюремную больницу, отрежем ноги и напишем, что операция была проделана, чтобы предотвратить распространение гангренозных опухолей. Мол, гражданин Болосов, совершая попытку к бегству, прыгнул с крыши на землю и повредил обе ступни.
– Можно руки добавить, – вставил Бастрыга. – Или просто руки отрезать вместо ног. Чтобы даже помочиться не мог самостоятельно, подонок такой.
– Пугаете? – спросил Болосов. – Пугайте, пугайте.
Его ухмылка была отнюдь не веселой. Больше это походило на трагический оскал. Он боялся. Экспромт прокурора поселил в его душе страх. Теперь следовало оставить его одного, чтобы дать ему возможность как следует осознать свое положение и перспективы.
– Пусть его уведут, – сказал Шарко, глядя в окно. – Подумает до завтра, может, поумнеет. А нет, так и не надо. Я хочу поглядеть, как он станет из себя крутого корчить, когда без рук останется…
– Или без ног, – добавил Бастрыга и повысил голос, обращаясь к конвоиру, находящемуся за дверью кабинета: – Уведите гражданина Болосова. А супругу его сюда давайте. Живо!
Светлана Болосова выбрала диаметрально противоположную линию поведения. Она не показывала характер, не замыкалась в себе, не огрызалась, а, напротив, старалась заискивать и даже лебезить перед мужчинами. При этом она изображала из себя дурочку, которая не понимает, что происходит. Выслушивая вопрос, она округляла глаза, а губы втягивала, отчего ее миниатюрный ротик становился еще меньше.
