Когда Звягинцев вошел во взятый с ходу дом, он обнаружил, что внутри нет ни одного трупа, зато есть четверо живых людей, что было очередным досадным просчетом.
– Приказ помнишь, лейтенант? – грозно спросил полковник.
Лейтенант Свинаренко сердито кивнул на Игоря и Тамару:
– Эти двое заслонили преступников. Не могли же мы всех их…
Не договорив, он сплюнул.
– Не могли, а надо было, – проворчал Звягинцев, понимая, что сказал нечто слишком заумное, чтобы кто-то воспринял его слова всерьез.
На самом деле он не сердился на своих хлопцев и не собирался наказывать их. Штурм они провели блестяще. Прикончили, правда, только двоих бандитов, а одного упустили, но зато пособники – вот они, допрашивай, сколько душе угодно.
– Федорович? – загудел Звягинцев в микрофон мобильника. – Значится, так. Задание в общих чертах выполнено, но есть нюансы…
Продолжая говорить, он вышел во двор, так что дослушать продолжение не удалось. Опустившись на табурет, Игорь потрогал языком губу, которую ему разбили омоновцы, пока разбирались
«Хорошо, что я успел сунуть пистолет под шкаф, – подумал Игорь. – И вообще все, кажется, хорошо. Мы это сделали. Я это сделал. Слышите меня, мапа?»
Они не слышали. Их не было. Все проповедники всех религий мира могли рассказывать Игорю что угодно, но он точно знал, что взывает к пустоте. Уже за одно это следовало передушить собственными руками всех причастных к гибели родителей. Почему же вместо этого Игорь вступился за эту гнусную парочку Болосовых? Из каких-то благородных соображений, не позволяющих смотреть спокойно, как убивают безоружных людей? Увы, не только и не столько поэтому. Игорь хотел, чтобы эти двое дали показания, были осуждены и получили длительные сроки заключения.
Умереть просто. А ты попробуй выжить за решеткой и за колючей проволокой! Вот где настоящий ад! Вот где место Болосовых!
Игорь повернул голову к Тамаре и сказал:
– Кажется, все.
Она кивнула:
– Наверное.
– Испугалась?
– Я и сейчас боюсь, – призналась Тамара и поежилась.
– Все будет в порядке, – успокоил ее Игорь.
А заодно и себя тоже.
Оля очнулась в монастырской келье от резкого удара гонга. Время приступать к утренней медитации. Она торопливо поднялась с циновки на полу, запихнула в рот пригоршню орехов и, путаясь в своем балахоне, выбежала во двор храма.
Стояла глухая ночь. Лунный шар висел в черном небе, подобно причудливому светильнику. Фигурки остальных монахов уже спешили в молитвенный зал, то и дело взмывая в воздух, чтобы ускорить продвижение вперед. Свечи, которые они держали в руках, делали их похожими на светлячков.
Оля тоже оттолкнулась и полетела, испытывая восторг, к которому никак не могла привыкнуть за годы, проведенные в Тибете. Она обожала летать. Жаль, что это получалось не всегда. Многое зависело от ветра и настроения. Порой удавалось взмыть в небо с легкостью сухого листа, подхваченного воздушным потоком, а бывало так, что ноги словно наливались свинцом, не позволяя оторваться от земли. Вот и сейчас, стоило вспомнить об этом, как состояние невесомости пропало и Оля неуклюже приземлилась на дорожку из желтого кирпича.
Гонг ударил во второй раз. Это означало, что общая медитация вот-вот начнется. Опаздывать было нельзя ни в коем случае. Страшно подумать, что настоятели сделают с Олей, если она появится в зале во время церемонии. Нужно спешить! Но в какую сторону? Пока Оля летала, она полностью утратила ориентацию в пространстве. Монахи-светлячки уже скрылись из виду, луна тоже подевалась куда-то, так что вокруг царил густой непроглядный мрак.
Смерть, поняла Оля, я умираю. Она забилась, задергалась, противясь непреодолимой силе, увлекающей ее в черноту. Это было похоже на то, как если бы она была рыбой и попалась на крючок, а теперь ее вытягивали из привычной среды в неведомое – туда, где не ожидало ничего хорошего.
– Нет, – прошептала Оля, – нет, нет.
Шепот получился оглушающим, громоподобным. Вздрогнув, она поняла, что спит и нужно лишь поднять веки, чтобы вырваться из засасывающего мрака. Сделав несколько таких усилий, Оля увидела знакомый подвал, погруженный в полумрак. Свет проникал сюда сквозь щели, обрамляющие люк в потолке. Его было мало, но Оля привыкла к темноте. Когда приходили мучители и включали электрическую лампочку, Оле только становилось хуже. Ей было противно видеть, во что она превратилась за месяцы заточения. Противно ощущать запах собственного, давно не мытого тела. Поначалу ее насиловали, но потом перестали. Так что у грязи, в которой жила Оля, имелась своя положительная сторона.
