Он протягивает свою визитную карточку, Габриель-женщина благодарит его и ретируется. Он размышляет об алхимии, позволившей ему превратить свой мозг в машину по изготовлению сюжетов. Он все больше убеждается, что слабость программы «Виртуальный Габриель Уэллс» коренится в том, что искусственный интеллект никогда не сравнится любопытством с живым человеком.
Писателю, томящемуся в теле медиума, хочется воспользоваться отсрочкой, предлагаемой этой новой, женской телесной оболочкой, но его не покидает ощущение, что убийство слишком глубоко его затронуло. Что-то в нем сломалось. Пока он не узнает, кто с ним расправился и почему, ему не видать душевного покоя.
В японской культуре разбитый предмет может быть ценнее нового и нетронутого, так как починка считается дополнительным источником интереса.
Искусство ремонта для улучшения даже носит особое название – кинцуги (буквально «золотое соединение»). Первые упоминания о кинцуги относятся к XV веку: тогда сёгун Ашикага Йошимаса послал в Китай для ремонта разбитый чайный сосуд. Согласно традиции, сосуд был возвращен с неэстетичными железными заплатками. Сёгун выразил неудовольствие, и японские мастера предложили починить сосуд при помощи заметных стыков из покрытого золотом лака. Эти стыки стали новым украшением первоначального произведения искусства. С тех пор у сёгунов появилась привычка не выбрасывать разбитые керамические предметы, а давать им новую жизнь, подчеркивая, а не скрывая повреждения.
Успех кинцуги был так велик, что некоторые коллекционеры, особенно занимавшиеся чайной церемонией, намеренно били посуду, чтобы потом ее украсили золотые прожилки. Даря предметам вторую жизнь, кинцуги также воплощает мысль, что человек, переживший драмы, сломавшийся, но возродившийся, интереснее нетронутого, защищенного от превратностей бытия.
Она борется за жизнь. Они попали в плен к индейцам, привязавшим ее к столбу. Появляется индейский вождь с большим ножом и подносит острие своего оружия к вырезу блузки очаровательной пленницы; та прерывисто дышит, грудь вздымается, вследствие чего от корсажа отлетает пуговица.
– Снято! Оставляем! – раздается голос режиссера. – Отвязывайте Сабрину.
Ассистенты освобождают актрису, и та первым делом требует бокал шампанского, чтобы справиться с эмоциями; актер, играющий вождя индейцев, пользуется передышкой, чтобы попросить у нее автограф.
Среди присутствующих Сабрина узнает профиль Люси.
– Вы всегда застаете меня в деликатные моменты, – произносит с иронией актриса. – В прошлый раз меня собирались пытать злодеи-судьи Людовика XIV, теперь меня поймали не менее похотливые индейцы.
– Разве жизнь – не бесконечно повторяющийся сценарий?
– Забавно, слово в слово речи Габриеля Уэллса. Он высказался бы именно так. Как, кстати, продвигается ваше расследование его гибели?
– Продвижение есть.
Вокруг них активизируется и начинает нервничать съемочная группа: реквизиторы, звукооператоры, гримеры.
– Сабрина, тебе хватит на отдых десяти минут? – спрашивает режиссер.
Актриса застегивает блузку.
– Двадцать минут! Идемте в мой трейлер, мадемуазель Филипини, там можно спокойно поговорить.
Она приглашает ее в просторный дом на колесах, отделанный изнутри фальшивыми деревянными панелями.
– Спасибо, что снова уделяете мне время, – произносит Габриель-женщина.
– Сама не знаю, почему меня так к вам влечет! – И Сабрина, застав Габриеля-женщину врасплох, тянется к нему. Он не ожидал, что его/ее возжелает женщина, пусть даже и бывшая невеста.
– Я тронута, но…
Он отшатывается, но Сабрина неотвратимо надвигается.
Сначала за ним ухлестывает родной брат, потом издатель, а теперь его бывшая! Габриель-женщина не ожидал такого поворота. Только теперь до него доходит, почему Люси было так трудно допрашивать подозреваемых.
– Стоило мне вас увидеть, как я поняла, что между нами существует невидимая связь.
Актриса тянется губами к его губам.
– У нас мало времени, – говорит она. – Поцелуйте меня.
– Дело в том, что я… Я веду расследование…
– Я вам не нравлюсь? Все мужчины обо мне мечтают, плакаты со мной в неглиже висят в комнатах всех…
– …юнцов и водителей-дальнобойщиков, знаю, но я не то и не другое, – напоминает Габриель-женщина.
– Хватит изображать недотрогу! Целуйте, и дело с концом!
Не давая Габриелю понять, что творится, актриса впивается своими пышными губами в его/ее губы. Он узнает этот рот, но теперь, когда он – женщина, испытывает несколько иные чувства.
