– Значит, так: дозволяю тебе упоминать кое-что из того, что с тобой на самом деле происходило.
– Даже мое появление здесь?
– А что, мне нравится склонность читателей принимать правду за вымысел.
– Получается, я могу написать о вас?
– Может статься, это побудит людей проявлять больше любезности к старушкам с собачками… И вообще, по-моему, будет неплохо, если у твоих читателей появится смутное ощущение, что наверху что-то есть… Но не более того. Повторяю, я предпочитаю рационализм суеверию и мистике! Лучше гудини, чем дойлы! Буди в своих читателях вкус к загадочности. По мне, это наибольшая ценность. Но если когда-нибудь по твоей милости срок человеческой жизни удлинится, то берегись, я заставлю тебя об этом пожалеть! Я уже покарала Оппенгеймера, вздумавшего обуздать ядерную энергию, но не подумавшего о последствиях.
– Я смогу оставаться Габриелем Уэллсом?
– Твое тело уже гниет на кладбище Пер-Лашез, ему новой жизни не видать. Нет, ты останешься блуждающей душой. Сам найди себе среди живых кого-нибудь, кто сможет расслышать и воспроизвести твои мысли. Думаю, ты остановишься на своем брате, доведшем до ума некрофон. Я запретила ему обнародовать существование прибора, но разрешила использовать его втихаря.
Она внимательно смотрит на Габриеля.
– Представляешь, что было бы, если бы некрофоны свободно продавались в супермаркетах, как телефоны? Все скучающие неприкаянные души (а они киснут от тоски) бросились бы трепаться с живыми людьми. Вот была бы толкотня! Знал бы ты, до чего мелочны мертвецы! Если бы твой брат запустил свой некрофон в продажу, у всех эктоплазм появилась бы возможность заявить о себе. Они бы обязательно стали откровенничать и создали бы живым еще больше проблем.
Метратон снова покатывается со смеху.
– В общем, Габриель, ты уж постарайся, чтобы твой братец не высовывался… Иначе мне придется его убить, как тебя.
– Я доведу это до его сведения, как только он опять со мной свяжется. Только, рискуя вас прогневить, я не стану прибегать к нему и к его некрофону. Лучше действовать через Люси. Она тоже может слышать мой голос. Я надиктую ей новый вариант «Тысячелетнего человека», и она отнесет его издателю.
– Как хочешь. Ну, чего ждешь? Я уже на тебя нагляделась. Ты не один, за тобой целая очередь. Брысь! Принимайся за свой роман. И пожалуйста, ради меня, найди концовку понеожиданнее, хорошо?
Писателя захлестывает чувство огромной благодарности. Теперь он все знает и может браться за дело. Он прочувственно смотрит на Метратон, та подмигивает ему и прижимает палец к губам: молчок, язык за зубами!
– И последнее: хочу предложить тебе завязку. Герой может сказать: «Что я узнал за прежнюю жизнь?»
90Люси Филипини просыпается.
