Главной моей мечтой было создать аппарат, обнаруживающий волны, от самых широких до мельчайших. Человеческий глаз улавливает небольшую часть световых волн; даже кошка улавливает вдвое больше. Для нас невидимы инфракрасный и ультрафиолетовый спектры. То же самое со звуком: мы не слышим ни инфра-, ни ультразвука. Для нас открыто лишь крохотное окошко в мир, но мы воображаем, что это и есть зона главнейших волн.
Я же уверен, что именно волны помогут разблокировать наше восприятие мира и что нас ждет открытие новых смыслов. Надо распахнуть «двери восприятия», о которых писал Олдос Хаксли и которые подсказали Джиму Моррисону название его группы. Я люблю помечтать, как в будущем нам станет доступен бесконечный объем информации, которой мы не имеем сегодня. Мои нынешние исследования финансирует армия, я занимаюсь волнами, похожими на космические, которые могли бы нести послания для подводных лодок. Меня занимает только это, деньги и слава меня, в отличие от брата, не волнуют. Тем не менее в определенный момент центры наших интересов совпали. Зная мою страсть к волнам, он попросил меня разработать «детектор читательского удовольствия». Я принял вызов и сконструировал прототип – прибор, который при соединении с кровеносным сосудом показывал количество эндорфинов, гормонов счастья, менявшееся в процессе чтения.
Он испытал мое изобретение на дюжине студентов, но полученные результаты, по-моему, представляли интерес только для него. Я сказал ему, что проблема состоит в том, что люди обычно испытывают гордость, когда бьются над трудным романом, и стыдятся своего наслаждения от чтения легонького романчика. Отсюда успех лауреатов литературных премий и презрение к жанровой литературе. Сам я, кстати, стараюсь не терять время на чтение детективов и фантастики, даже когда не сомневаюсь, что они доставили бы мне удовольствие. Предпочитаю научные публикации.
Мы с братом друг друга стимулировали: я бросал ему вызов за вызовом в литературной области, он мне – в научной. «Слабо написать историю, где герой – кишечная бактерия?» – «Слабо изобрести приборчик, улавливающий тошнотворную вонь?»
Он писал рассказы, следуя моим указаниям, я мастерил с его слов опытный образец. Мы были как правое и левое полушария одного мозга, разные, но дополняющие друг друга: правое отвечает за науку, цифирь, реальность, левое – за литературу и за воображение.
В школе я его, конечно, обгонял: школьная система не жалует мечтателей. У Габриеля, робкого интроверта, было мало приятелей и еще меньше подружек. Но и он нашел себе нишу: стал «рассказчиком» на переменках. Я видел, как он преображается: альбатрос ведь тоже выглядит на суше неуклюжим, зато, расправив крылья, взмывает грациозно и легко. Вся семья его подбадривала, нам нравилось любоваться им в полете.
Уже тогда у него были хулители, особенно среди учителей, не любивших его страшные рассказы, населенные чудовищами, вампирами, инопланетянами и ожившими мертвецами… Многих он раздражал. Часто его брали за грудки предводители шаек или просто хулиганы, у которых чесались руки набить морду «рассказчику всякой хрени». Иногда мне удавалось его защитить, но иногда я опаздывал, и мне оставалось только бинтовать его раны. Оглядываясь назад, я могу сказать, что эти нападения усиливали его природную паранойю. Но они же развивали в нем творческую жилку, потому что паранойя заставляла его искать в воображении уловки и питала его творчество. Он всегда считал себя непонятым; отсюда, по-моему, его желание сочинять истории о непонятых людях, в которых читатели могли бы узнавать себя.
Заделавшись журналистом, он стал рассказывать мне о своих расследованиях, а я твердил, что они должны служить вдохновением для его романов. Ему ни за что не позволили бы опубликовать результаты его раскопок, поэтому правильнее было выдать их за вымысел. Собственно, это я надоумил его писать полицейские романы, а не прозябать в роли журналиста, смотрящего в рот ограниченному главному редактору. Я не уставал повторять: величайший парадокс в том, что в романах содержится правда, а в газетах – ложь. Я поддерживал его, снабжал информацией. Многие дела его лейтенанта Лебедя основаны на моих данных и на наших разговорах. Но когда он задумал написать «Мы, мертвецы», я забраковал эту идею. Помнится, мы обсуждали с ним Гарри Гудини и Конан Дойла. Великий создатель Шерлока Холмса был очень дружен с великим иллюзионистом Гудини. Но первый заделался адептом столоверчения, второй – разоблачителем злоупотреблений ду́хами. В конце концов друзья поссорились и стали заклятыми врагами. Я был Гудини, он – Конан Дойлом.
