Как я и предсказывал, «Мы, мертвецы» провалились, но мой брат вместо того, чтобы понять, что надо писать более серьезные книги, решил, что пал жертвой непонимания со стороны прессы. Болезненная паранойя в очередной раз не позволила ему трезво взглянуть на вещи. К тому времени мы с ним уже были не так близки, как раньше, вплоть до того, что на годы теряли друг друга из виду. Это не мешало нам сохранять связь, и его успех был отчасти и моим успехом. Само собой, я его любил; это была любовь, как у супругов, которые иногда бранятся. Я не поверил известию об его смерти, подумал, что он просто захворал, максимум, что его хватил инсульт. Я был уверен, что его спасут, и, увидев его в ячейке морга, испытал настоящую душевную боль. С того момента не покидает чувство, что от меня откромсали кусок. Я думаю о нем каждую секунду. И вот что я вам скажу, мадемуазель Филипини: если бы его убили, как вы утверждаете, то я первым помог бы найти подлеца, который «так поступил со мной».
Люси внимательно на него смотрит.
– Вы не ответили на вопрос, почему отказались от вскрытия?
– Это как в метафоре о правой руке: не хотелось, чтобы кто-то ковырялся в том, что было частью меня.
– Тогда откуда ваше желание его кремировать?
– Осознав, что он действительно мертв, я впал в отчаяние. Не могу дать рациональное объяснение, разве что такое: мне не хотелось, чтобы это продолжение меня самого гнило в ящике под шестью футами земли.
– Что заставило вас передумать?
Он хочет ответить, но спохватывается, встает и приносит ей чашку.
– Как насчет зеленого чая? При всем моем рационализме я тоже порой придаюсь грезам. Возможно, вы удивитесь, но я придаю своим грезам большое значение. Вечером после кончины Габриеля мне почудилось, что он ко мне обращается. Хотите знать, что он мне сказал?
– Попросил его не сжигать?
– Не только. Он заявил, что его труд завершен и что «Тысячелетний человек» его не устраивает. Это он подсказал мне, как стереть файл в его компьютере вместе с запасной копией. Александр де Виламбрез, ясное дело, думает только об упущенной выгоде, я же всерьез забочусь о целостном впечатлении от творчества Габриеля. Сент-Экзюпери тоже не дописал «Цитадель», над которой трудился перед гибелью, и ее издали кое-как, только ради прибыли издателя. Я сделал то, что считал данью уважения к памяти моего обожаемого брата.
– Вы прочли вещь?
– Нет, но я знаю, что он успел закончить полный вариант, остался недоволен и полностью его стер. Второй вариант вызывал у него еще больше сомнений. Отлично его понимаю, потому что участвовал в сборе документации, на которой он основывался. Это я рассказал ему о голом слепыше – удивительном зверьке из Эфиопии, обитающем под землей, как муравей. У этих зверьков совершенная общественная организация, во главе которой стоит царица-матка, а еще они отличаются тем, что не подвержены ни раку, ни каким-либо инфекциям. У них иммунитет к любым болезням и продолжительность жизни в десять раз больше, чем у всех схожих с ними млекопитающих.
Люси записывает услышанное в блокнот.
– Секрет «Тысячелетнего человека» заключался в том, что научные данные в нем использовались для фантастического сюжета. Еще я рассказал ему про аксолотля – мексиканской саламандре, у которой может заново отрасти любой орган, включая мозг.
– Аксолотль? Как это пишется?
Он повторяет слово по буквам и продолжает:
– Моя третья, последняя идея, легшая в основу «Тысячелетнего человека», касалась галапагосской черепахи, необычность которой в том, что она не стареет. Расти растет, но умирает только в результате нападения.
– Не хочется вас огорчать, но это впечатляет! С удовольствием бы обо всем этом прочла!
– Беда была в изъянах интриги. Сюжет – а может, данные, которые я насобирал, – оказался Габриелю не по плечу. Я предоставил ему три свои идеи с мыслью, чтобы он их развил, но они оказались для него обжигающими угольками, он с ними не справился. У него была привычка раз десять переписывать сюжетные узлы, пока не возникал удачный ход, причем каждый раз он начинал с нуля. Пока что он оставался недоволен, ему не давался материал. Он ясно дал мне это понять.
Медиум качает головой. Она уже задала все заготовленные вопросы, но ей не хочется уходить.
– Теперь моя очередь побольше узнать о вас, мадемуазель Филипини. Начнем сначала: вы с ним спали?
Люси давится чаем и надсадно кашляет.
– Ну и предположение!
– Вы сказали, что дружили с ним, я не знаю, когда вы познакомились, но, зная преклонение Габриеля перед Хеди Ламарр и видя ваше с ней сходство, я счел это вполне вероятным.
Она поднимается, как будто с желанием прекратить этот разговор.
– Ладно, тогда второй вопрос: вы все еще связаны с ним как… «как «медиум»?
– Не отрицаю, иногда мы разговариваем.
– Часто?
– Каждый день.
– Выходит, он не вполне исчез?
Люси Филипини снова садится и достает из сахарницы белый кубик.
– Вот это – сахар, согласны?
Она опускает сахар в чашку и ждет, пока он растворится в горячем чае.
– Теперь позвольте вас спросить: сахар исчез?
Тома одобрительно кивает и жестом предлагает ей продолжать.
