Барон кувыркается через голову и улетает.
Габриель спускается к Люси, чья аура снова окрашивается в более теплые тона. Он знает, как этому поспособствовать. Прильнув к ее уху, он шепчет:
–
По ауре медиума разбегаются золотистые прожилки. Габриель убеждается, что он сильнее, чем думал: способен осчастливить женщину одной-единственной фразой.
Люси не до ужина, она спешит лечь в постель, чтобы уснуть и увидеть сны о завтрашнем дне. Ей не терпится найти след утраченной любви.
Что до покойного писателя, то он возвращается к своему деду. Ему хочется поскорее узнать разгадку собственной смерти.
Солнце постепенно освещает спальню.
Люси приоткрывает один глаз и произносит свою утреннюю мантру:
– Спасибо за то, что я жива. Спасибо, что у меня есть тело. Надеюсь быть сегодня достойной права на существование.
И добавляет:
– Я сделаю все, чтобы послужить своими талантами делу жизни вообще и совестливости моих живых современников в частности.
Она глубоко вздыхает, выдыхает воздух, потягивается и идет кормить кошек. Потом, под душем, она поет
Она садится в свой «смарт» и едет к огромному зданию издательства «Виламбрез». Перед ним уже столпились фургоны телевизионщиков.
Медиум пробирается сквозь скопище фотографов и сотрудников издательства к помосту. На нем стоит сам седовласый Александр де Виламбрез в черном костюме и черной рубашке и ждет тишины.
Режиссер делает знак, что камеры готовы, и издатель подходит к микрофону.
– Издательство «Виламбрез» существует уже сто двадцать лет. Еще его основатель, мой дед Шилдерик де Виламбрез, сформулировал его девиз: «Опережая время». Наша эпоха стремительна, но, увы, французское книгопечатание – замшелая дама в летах, дорожащая своими вековыми привилегиями, своими архаичными традициями, своими авторами – по большей части недужными старцами, обращающимися к престарелой аудитории.
Эти слова встречает неодобрительный ропот.
– Когда я занялся этим делом, десяток наших самых продаваемых авторов уже перевалили через восьмидесятилетний рубеж, это были академики, издатели, критики, члены жюри литературных премий. Какие они предпочитали темы? Ностальгия по молодости, воспоминания о любви и об утраченном либидо, искреннее восхваление всего древнего, начиная с вина. А ведь пожилые люди, будь то авторы или читатели, медленно движутся в сторону кончины. И искусство, обслуживающее исключительно культ прошлого, не имеет никаких шансов занять место в будущем. Я в этом убежден. Французская литература сумеет просиять в мире, только если из реакционной станет современной. Довольно штамповать книги об истории и воспоминания. Прошлое преодолено!
Журналисты недовольны: они считают, что издатель оскорбляет культуру, но он, не обращая внимания на их возмущение, продолжает:
– Помню, какое брожение умов вызвало в свое время здесь, у меня, мое решение перейти с пишущей машинки на компьютер. Разразилась забастовка! Руководители отделов не позволяли секретарям осваивать новые технологии. По-моему, у французского издательского мира вообще проблема с технологиями. Причина, вероятно, в том, что с лицейского уровня литература и наука строго разделены и поглядывают друг на друга с недоверием. Потому, наверное, прочтя Габриеля Уэллса и познакомившись с ним, я усмотрел в нем мостик между левым и правым полушариями мозга, острие копья, которое поможет завоевать молодежь и придать литературе динамичность, тогда как все остальные авторы упрямо копошатся в своем славном прошлом и в устаревших привилегиях.
Виламбрез, похоже, доволен собой, хотя журналисты не перестают негодовать.
– Я любил Габриеля Уэллса как своего духовного отпрыска и раздавлен его смертью. Он должен был вручить мне рукопись, но его брат-близнец по пока еще неясным для меня причинам счел более уместным ее… уничтожить!
