Я ожидал снова услышать ржание из-за стены. Ни звука. Поймав себя на том, что слушаю напряженно и не дышу, я шумно встал, прошелся по нашей берлоге, задержал взгляд на двери: вместо ручки была подметка от кирзового сапога с полоской кожи, за которую и следовало тянуть. Обернулся к печи. По ее грязно-белому облупленному боку тянулась надпись углем: «Остановите земной шар, я сойду». Чьи-то философические художества, исполненные явно наутро: от надписи разило духом похмелья. Я пригнул голову, встал в стойку и начал боксировать. Потом взял квадратик галеты, захрустел и лег, заложив руку за голову. Потянулся за фолиантом… И только его раскрыл – черная молния расколола белый мрамор, я успел увидеть колонны, портики, тела. Свет погас! Вот в чем дело, уже сообразил я. Прекрасно. Может, движок сдох, это время от времени происходило, и электростанция вырубалась. Но меня удивляли видения. Они казались живыми. Мгновенная вспышка озарила эти развалины, фигуры, мифы, строчки трагедий. Я почувствовал легкий ужас. Трудно объяснить. Но я вдруг со всей отчетливостью понял, нет, не понял, это просто коснулось меня, пробрало дрожью – знание жизни на меловых берегах Средиземного моря. Это все было правдой: топот ног по сходням триер, блеяние жертвенных овнов, витийства поэтов, чаша цикуты и прогулки философов в тени рощ. И в этой тьме, озаренной на другом берегу веков, в какой-то лачуге на топчане, укрытом бараньей шкурой, лежал некий юнец, вперив взгляд темных глаз – прямо в меня. Я ощутил силу этого взора, этой дуги.
И все пропало.
В моих руках была тяжелая книга, пальцы касались ее шероховатых врат. Книга, взятая в библиотеке, и больше ничего.
Но странно, что она открыта. А света нет.
Я отложил ее, нашарил пачку, спички, чиркнул и закурил, пуская невидимый дым. Если через пару минут свет не вспыхнет – это надолго. Я представил людей, сидящих сейчас в клубе в абсолютной тьме. Усмехнулся. Впрочем, наверное, уже загорелись фонарики.
Зажег вскоре лампу и я. При ее свете иллюстрации выглядели необычно, я начал листать. Коричневый и золотистый оттенки – вот, оказывается, лучшее обрамление для этого прошлого. И мраморные торсы, бедра теплели, а колонны храмов как будто были озарены солнцем, садящимся в Эреб.
По поселку забрехали собаки. Значит, зрители расходились. Я прислушался. Но у соседки было тихо. Я перевернул страницу… книги или мысленного пространства… Миг назад точно какое-то особенное пространство распахнулось передо мной. Пространство, сотканное из непонятной субстанции. Что это такое, ума не приложу. Время или что-то другое? Пространственна ли мысль? Мысль – это слово? Возможно ли слово вне пространства? Или есть особое пространство для мысли, мыслей?
И – уже вновь внизу пугающая чернота, смутно белеющий берег, крыши домов, темные окна… Но кое-где начинает мерцать свет, загораются керосиновые лампы. И по улице движутся желтые огни. Публика расходится, так и не посмотрев картину.
Я слышу приближающиеся голоса, потом все смолкает, и в дом входит Валерка.
– Эй, барсук! Спишь?.. Мудреешь не по дням, а по часам? При луне, как Максим Горький с медным тазом?
– Что, накрылась картина?
– Накрылась.
– Труппу надо организовать. При фонариках можно играть.
– Этого… Еврипида?
– Чехова, у тебя есть опыт. Дело за краской, зеленой.
Валерка еще зубоскалил, гремел чайником, хрустел галетами, а я думал о Еврипиде, Дионисе, действительно, кто бы мог его сыграть? Ну, вакханки… Алина, черноглазая и нервная, – готовая вакханка; еще хохлушка Даша, жена орнитолога, быстрая, говорливая, комсомольский секретарь; белолицая бухгалтерша; дебелая замдиректора по науке с собачьим выражением лица; библиотекарша; наши неразлучные и на вид спокойные соседки… да все жены лесников и научных сотрудниц, рабочих и трактористов. Женщин легко взвинтить. Нам приходилось уже наблюдать клубящиеся страсти очереди.
Пенфей?..
Я уже засыпал, как вдруг услышал какие-то голоса, да, глухой мужской и требовательный женский. Сначала я не уловил, откуда они, но потом сориентировался: из-за стены, где поселилась университетская. Кто-то пожаловал к ней в гости… По голосу трудно было угадать, кто именно. Он что-то настырно повторял, как будто бычок куда-то лез, тыкался. А хозяйка его отгоняла. Мужской становился все глуше, а женский все выше, запальчивей.
– Что там за черт? – проговорил Валерка в темноте.
– По-моему, лесничий, – предположил я.
– Аверьянов?
– Похоже.
– Козел! Мало того что он не пускал нас сюда… ОБРЕКАЛ НА ГОЛОДНУЮ ГИБЕЛЬ, – громче и громче заговорил Валерка, – ТАК ЕЩЕ НЕ ДАЕТ СПАТЬ!
За стеной внезапно все стихло.
Валерка пошевелился, пружины под ним затрещали.
– Пойду поссу, – сказал он и вылез из спальника, надел сапоги, накинул телогрейку и, громко топая, вышел.
Мужской голос за стенкой произнес что-то. Угрожающе-недовольно. Я засмеялся. Девушка молчала. Было слышно, как стукнула дверь. Идет к нам разбираться? Я вскочил, глянул в окно. Там было черным-черно. Вернулся Валерка. Постоял, прислушиваясь.
– Свалил?
– Ушел.
