– Ну, я и говорю. – Валерка лег, вжикнул молнией. – Какой-то ты слишком культурный стал, как побывал в Улан-Удэ.
– Столица все-таки.
– Театры с трупами? Музэи. Оставался бы там, повышал образование.
– Театр и здесь на каждом шагу, – философски ответил я. – Библиотека солидная.
– А, ну да… И у Толяна баян.
– Аккордеон, – поправил я.
– Не забывай органиста из Таллина, культура!..
На выходные мы с Валеркой ушли в тайгу, ни у кого не спросясь. Все-таки нас это раздражало, заповедный режим. Как будто пионерский лагерь. Мы выступили в субботу пораньше, чтобы не привлекать внимания. Поселок еще спал. Вошли в тайгу, засыпанную осенним легким снегом, и расслабились – ускользнули.
Я жадно вдыхал воздух, пронизанный ароматом хвои, смолы. Как-никак давно не был в тайге. Валерка повесил на ремень поверх телогрейки нож, тот самый, выкованный на кордоне. Пока шли по поселку, он прятал его в рукаве. Я выломал себе длинный посох. Валерка улыбнулся: «Старче». У меня немного кружилась голова, сердце громко стучало. Я размахнулся и ударил посохом по ветке кедра. Полетела снежная труха. Валерка выхватил нож и рассек снежный воздух. «Злой дух!» – крикнул я. «Готов!» – откликнулся Валерка. Он полюбовался своим ножом, заботливо вытер ртутное лезвие полой телогрейки и сунул обратно в чехол. Мы шагали дальше, не обремененные ничем, только и взяли с собой еду на два дня. Валерка нес ее в поняге. Очень простая и удобная штука: дощечка с лямками и десятком шнурков из сыромятной кожи; кладешь все в обыкновенный холщовый или брезентовый мешок и зашнуровываешь; спина не потеет, как под рюкзаком. Я понягой еще не обзавелся, в рюкзаке у меня был приемник.
В тайге было тихо. Она напоминала какой-то павильон для съемок фильма. Но снег, попавший на руку или лицо, таял.
Начались Покосы, цепь полян вдоль речки. Отовсюду к стогам тянулись следы лосей и зайцев. «Засесть бы здесь… с ружьишком», – пробормотал Валерка.
Мы пошли дальше… и резко остановились. На тропе виднелись корявые крупные следы. «Не пора ли ему спать?» – тихо спросил Валерка. Мы огляделись… Помедлили, рассматривая следы, и двинулись вперед по тропе. Зверь шел в том же направлении.
«Шатун?» – спросил Валерка, видя, что следы не уводят куда-нибудь в сторону. Я обернулся. «У них в обычае пропустить вперед и зайти с тыла».
Тропа вывела нас к последнему Покосу, обширному, как хороший стадион. Направо у кромки тайги круглились стога сена, кедры и ели уходили вверх по склонам, упирались в белую стену горы, за нею, над нею вставали другие горы в редкой щетине и пятнах кедрового стланика, и последний горный ярус взрезал хмурое небо острыми гранями гольцов. А впереди, на краю поляны, стояли два бревенчатых домика. И медведь направлялся туда. Но где-то на полпути свернул. Может, ему не понравился взгляд двух маленьких оконцев. Или что-то отвлекло. Мы приободрились.
В одном домике был склад конской амуниции, в другом, как обычно, нары, печка, посуда, на полках крупы, банки, соль. Только вот железная печка была обложена не камнями, а кирпичом. Мы быстро ее затопили, стылый воздух закачался, прослоенный дымком. Пока варили кашу, небо как будто спустилось с гор, полетел хлопьями снег. Я начал открывать своим сапожным ножом банку с рыбными фрикадельками.
– Слушай, – вдруг сказал Валерка.
Я тут же взглянул на него, замирая. Но ничего, кроме потрескивания смолистых дров в печке и голодного урчания в собственном животе, не услышал. Я покосился на дверь.
– Да нет, – сказал Валерка. – Не надоело давиться фрикадельками?
– Ну, – ответил я. – А что?
– Ничего. Мяса хочется! – отрезал он, сверкнув глазами.
Я не ответил, отогнул крышку с рваными краями, алеющими томатным соусом, облизнул пальцы и высыпал содержимое в котелок. Мы сели за стол, взяли алюминиевые ложки.
С кашей мы быстро расправились, налили чай в железные, забронзовевшие от чифиря кружки, взяли по куску сахара, галеты. И Валерка сказал, что у него есть дельное предложение: на складе он видел моток проволоки, а вокруг стогов загородки из жердей и следы зайцев; так вот надо наделать петлей и наловить зайцев.
Нет, в заповедники надо принимать каких-то особых людей. Не охотников. Возможно даже, одних женщин. Амазонок.
Мы нарубили кусков проволоки, наделали петель, пошли и развесили их вокруг стогов на нижних жердях. Возвращались уже в сумерках. Заварили свежего чая, похрустели галетами с сахаром, завалились на нары и предались мечтам о зайчатине. Погасили лампу, лежали, засыпая, слушая тьму… А зайцы шлепали лапами по снегу, прыгали к стогу, поводили своими локаторами. Сенца им хотелось, сладких сухих стебельков… И тут – р-раз! – что-то охватило шею. Заяц дернулся – и затянул петлю, забил длинными лапами, взвихряя снег, забился – и замер. А где-то рядом уже завозился в смертельных судорогах второй. И еще один, еще…
