– А! Привычка, – сказал Миша, снимая шапку и бережно кладя ее на нары. – Быстро хавай – и вперед, как говорил наш сержант.
– Такое впечатление, что ты служил где-то в пещерных войсках, – поддел Аверьянов.
– Не, почему, – протянул удивленно Миша, задерживая ложку у рта, – там степи. – Он помолчал. – Здесь тайга. – И отправил ложку в рот.
– Соскучился? – спросил Аверьянов.
Миша не ответил, только с едва заметной улыбкой глянул на лесничего.
– И сколько ты тут? – спросил Роман.
– Два дня.
– Чего сразу не пошел?
Миша растерянно посмотрел на него. Сейчас он был похож на школьника, десятиклассника. И в то же время было в нем что-то уже стариковское. Я ел и внимательно глядел на него.
– Ну, наверное, нас ждал, – сказал Аверьянов.
И Миша радостно кивнул.
– А не дождался, – вставил Роман.
– Посмотрел бы я на тебя, – буркнул Валерка. – Человек два года не был дома.
– Вот именно, – сказал Роман. – А он здесь уже два дня сидит. Что-то тут не так, а, Мишка? Колись.
Мальчакитов покачал головой.
– Ведь темнит, – сказал Роман, наливая в кружку крепкого чая.
После чая все закурили. Роман спросил, есть ли у Миши дембельский альбом. Тот ответил, что есть. Полез в чемоданчик, попутно достал цветастую шаль и продемонстрировал нам: подарок тетке; а это – вынул подтяжки – дяде Кеше; ну а это – Светайле: солнцезащитные очки. Я удивился, что он везет подарок и Светайле, хотя начальница нашего аэропорта ему вроде бы никакая не родня. Родителей у него нет, уже сообразил я. Зоя и Кеша вместо родителей.
Миша раскрыл альбом с наклеенными фотографиями, мы придвинулись к столу, Аверьянов выкрутил побольше фитиль лампы.
– Ну-ка, ну-ка.
Снимки были плохие, серые. Железные ворота с красной звездой, грузовики в степи, Миша с белой дворнягой, лошадь, смутные лица солдат, плац с флагом, столовая, голые сопки, офицеры в полушубках, с автоматами.
– Да-а, – протянул Роман. – Тоска. Среднюю Азию напоминает.
– Голая земля, – согласился Миша.
– Небось сбежать хотел? – засмеялся Аверьянов. – В родные дебри. Я помню, как ты из техникума сдернул.
– А, да что там, – сказал Миша, махнув рукой.
– Учился? – спросил Валерка.
Миша не отвечал, смотрел в альбом, курил.
– Ну да, – кивнул Аверьянов. – В зооветтехникуме. Не вытерпел науки.
– А, зачем мне, – сказал Миша. – Запрут в колхоз. А я не солон, не орочон. Охотник.
– Солоны – эвенки-скотоводы, а орочоны – оленеводы, – растолковал Аверьянов.
Все засмеялись.
– Как будто олень не скотина!
Лицо Миши выражало недоумение. Ему ясно было что-то такое, чего не могли понять мы. Он и не стал вдаваться в подробности. Говорил, что устал жить в общаге, ездить на автобусе – людей всегда как рыбы в ловушке.
– Нет, но есть же оленеводческие колхозы, – сказал Аверьянов.
– Не, не хочу в колхоз, – ответил Миша. – Здесь буду жить, на море.
– Представляю, каково тебе было в казарме.
Миша промолчал.
– И тут – на тебе, целый кагал.
Миша улыбнулся.
– Свои…
Ночью я очнулся, повернул голову и увидел за окошком белые горы, тайгу, черный Байкал, серебрящуюся речку. Светила полная луна. Окошко казалось слишком маленьким, чтобы вместить все, но это так и было. Густо храпел Аверьянов. Они с Романом занимали соседние нары. Мы втроем на других. Тесновато было. Поразительная картинка, думал я. Эта пещера как сознание, а там – иное сознание, сказочно необъятное, и граница хрупка, прозрачна, но непроницаема; хотя почему же, думал я, ее можно пробить… Да просто открыть дверь и выйти, думал я уже утром, вспомнив ночные мысли и в самом деле выходя наружу, щурясь от света.
…И ничего не произошло.
Ночью все было по-другому. То есть казалось. А сейчас – да, этот озаренный из-за туч берег великолепен, и горы величественны, но и все – это камни, свет, вода, а не чье-то сознание. Хотя ночное ощущение чужого сознания вокруг не исчезало.
Пора было завтракать. Но мы с Валеркой условились не притрагиваться к дровам, котелкам.
Валерка закурил. Я тоже.
– Чё это вы натощак? – спросил лесничий. – Лучше бы физзарядку сделали: дровишек покололи.
Я сказал, что там есть наколотые дрова.
– Ну, так чё не затапливаете?
Мы молчали, курили сосредоточенно. Лесничий переводил маленькие въедливые глазки с меня на Валерку, скреб щетинистую щеку крупными пальцами с грязными ногтями.
– Или чё, наряды вам закрывать? – Он усмехнулся.
Мы упорно отмалчивались.
– Ла-а-дно, – сказал Аверьянов с угрозой.
– Э, чего спорить, – поднялся Миша, – сейчас.
Зря мы напросились, подумал я, нас и взяли как поваров-истопников. Занимались бы колкой дров для научного отдела, конторы, бани, пекарни. Лесничий быстро развел огонь. Дрова звучно, зло защелкали в железной печке, пламя грубо зашумело в трубе, рдяные лучи замерцали сквозь щели.
Смуглое лицо Миши выражало какое-то беспокойное напряжение, он словно бы к чему-то прислушивался.
– За водой-то хоть сходите? – спросил Аверьянов.
