Ее друзья, тем не менее, показались мне довольно приятными людьми. Их съемные квартиры были основательно – и в примерно равных пропорциях – захламлены буддистской и индуистской атрибутикой; всякого рода ароматическими свечами, лампами, гирляндами и светильниками, всевозможными пледами, накидками и покрывалами с замысловатыми узорами самых ядовитых расцветок; ковриками для медитации, приспособлениями для курения всего, что возможно было курить, наборами для чайных церемоний и тому подобным.
Почти все они были образованными, и почти никто не имел определенного рода занятий. Источники их доходов были довольно туманны. Большую часть рабочего дня они нередко проводили во сне.
Дольше и ближе прочих, Вера знала Олега и Алину – молодую супружескую пару из Подмосковья; старого друга их семьи Сашу, который приехал в Прагу из Петербурга и единственный из всех был постоянно трудоустроен – он работал в консалтинговой компании, печально известной тем, что она помогла подсадить миллионы американцев на опиоидные обезболивающие; и, наконец, Аду, которая была ее однокурсницей.
Чаще всего, компании психонавтов собирались у Саши. Он снимал большую квартиру в старом доме на Смихове; с его просторной террасы открывался роскошный вид на реку, и психонавтам нравилось подолгу разглядывать лунную дорожку и очертания моста Палацкого. Саша любил повторять, что за годы в Праге он спустил на наркотики и шлюх сумму, которая могла бы стать первым взносом за эту квартиру; принимая во внимание местную дешевизну веществ, можно было прийти к выводу, что стимуляторы, эйфоретики и эмпатогены делали его на редкость любвеобильным.
Замечу, что всякий раз, как он заводил эту пластинку про шлюх и даунпеймент, меня, в некотором смысле, съедало любопытство, ведь под экстази – по крайней мере, под достаточно большими дозами – секс для мужчины практически невозможен. Однажды, в очередной раз услышав о его расходах, я со всей возможной деликатностью поинтересовался, что конкретно он делает с труженицами – и его ответ не удивил меня: в основном, в МДМА-трипах ему просто хотелось полежать в обнимку с какой-нибудь голой девицей и поговорить по душам.
Одно время он даже горел идеей найти идеальную собеседницу для таких оказий. В своих поисках довольно скоро он обнаружил, что для разговоров по душам местные девушки, чешки и словачки, годились меньше всего – и дело было вовсе не в языковом барьере.
– Знаешь, – говорил он мне, – мы живем в эпоху войны полов. Кто-то считает, что она идет с сотворения мира – но черта с два; на самом деле, мы первое поколение, которое попало в это говно. Мужчины и женщины ненавидят друг друга, есть масса взаимных претензий, а пресловутая эмансипация окончательно ставит все раком. Я сам, когда еще жил в России, был не шибко высокого мнения о наших женщинах. И, только проведя здесь годы и насмотревшись на весь этот ад, я стал спрашивать себя: а чего я, собственно, до них докопался?.. Они делают, что могут…
Он, собственно, так и не объяснил, на какой такой ад он насмотрелся – а я не стал уточнять; но, думаю, в общих чертах я понял его.
Помимо работы, наркомании и систематического распутства, Саша занимался написанием киносценариев, которые, по его собственному убеждению, никто и никогда не стал бы покупать. Впрочем, по сей день я уверен, что он лукавил, когда говорил это: мне просто трудно себе представить, чтобы человек его склада тратил многие часы кропотливого труда на что-то, что сам считал безнадежным.
Так или иначе, когда мы узнали друг друга получше, он сам предложил мне прочесть одну из его работ. И это был странный сценарий, для очень странного фильма.
По сюжету, некий молодой человек переезжал из своей глухомани в Санкт-Петербург, дабы в полной мере воспользоваться возможностями большого города: построить карьеру, обрести любовь, ну и тому подобное. Однако, по приезду он довольно быстро обнаруживал, что Петербург – «город позеров и город-позер»; его обитатели заурядны и серы, верят в собственную исключительность лишь по праву нахождения «в этом болоте» и активно изображают из себя все возможные «сорта интеллигенции» (в этом месте закадровый голос вспоминал расхожую цитату Ленина).
Примерно с середины повествования фильм неожиданно менял жанр: уличные хулиганы сбрасывали главного героя с Троицкого моста, и, всплыв на поверхность, он обнаруживал себя в Петербурге 1837-го года. Дальнейшие перипетии приводили его на светский раут, где, в растрепанных чувствах, он высказывал столичным дворянам все, что думал уже об их позерстве (в частности, особенно крепко им доставалось за повседневное использование французского языка). Присутствовавший при том камер-юнкер Пушкин, будучи оскорблен до невозможности, бросал главному герою вызов; в ответ последний дерзил солнцу русской поэзии, называя его «лизоблюдом, никогда не стоившим и мизинца Радищева», намекая на его очевидное дуэльное преимущество ввиду скромных размеров («на двадцати шагах могу Вас и не разглядеть, милейший»), и обещая «дать ему удовлетворение» сразу вслед за мсье Дантесом.
