Пока свидетели переваривали увиденное, Ада поймала мой обалдевший взгляд и, схватив меня за руку, потащила за собой, бросив мне всего одно слово:
– Валим.
Я побежал следом за ней, вниз по Аргентинской. Около моста мы поймали такси. Пока мы ехали к Саше, я не мог оторвать от нее взгляда, я смотрел на нее с таким удивлением, что наконец она не выдержала и, резко повернувшись ко мне, выдохнула:
– Ну что?..
– Почему ты это сделала? – спросил я.
В ответ она лишь развела руками. И этот жест явно должен был означать, что для нее ответ был самоочевиден.
В тот вечер нам снова не удалось толком поговорить. Она почти сразу ушла домой, а Саша, когда я рассказал ему о случившемся, лишь обронил:
– Понаблюдай за ней еще.
«Почему бы и нет», – подумал я – и уже в следующую пятницу, когда окрестные наркоманы снова собрались у Саши, имел удовольствие понаблюдать следующую картину.
Одна из девушек, – новая в компании, но тоже старая подруга Веры, – в кухне рассказывала большой группе гостей, как ее домогался хозяин ее съемной квартиры. По ее словам, она решила просто переехать и не рассказывать об этом своему парню, потому что тот «был ужасен в гневе и просто разорвал бы урода». Ада, которая до того момента тихо сидела у окна в Сашином кресле-качалке и скручивала косяк, не демонстируя ни малейшего интереса к разговору, вдруг подняла голову и негромко, но твердо спросила:
– А с чего ты взяла, что разорвал бы?
Девушка опешила.
– В смысле?.. – не поняла она.
– В прямом. Ты когда-нибудь видела, как он кого-нибудь рвал?
– Я знаю, что он…
– А вот я видела, как на него наезжал охранник в клубе на Таховске намести, – перебила ее Ада. – И за полминуты разговора твой разрыватель обосрался не меньше трех раз. Тебя-то он убедил в том, что он Рэмбо; но если он вообще хоть раз в жизни надевал боксерские перчатки, то было это еще в первом классе – и даже тогда его отпиздили другие дети.
За этим, разумеется, должен был последовать скандал – но Вера, к ее чести, оперативно уволокла подругу в другую комнату. Ада, молча проводив их взглядом, подмигнула нам с Сашей – и вернулась к своему занятию.
После того вечера она опять исчезла на какое-то время. А когда снова стала появляться у Саши, я еще не раз становился свидетелем того же шаблона поведения: стоило только кому-то из присутствующих начать чем-либо бахвалиться, как она тут же выпускала свое жало. Казалось, у нее была нулевая толерантность к завышенной самооценке и нарциссизму – даже в самых гомеопатических дозах.
Так, например, она могла осадить парня, распространявшегося о своих сексуальных похождениях, словами «я видела пару твоих подруг – ни одна из них даже не тройка из десяти».
Или, как-то раз, студентка Карлова университета, по выходным танцевавшая стриптиз в «Капитане Немо», в ее присутствии утверждала, что танцовщицы, вопреки стереотипам, «умные, талантлвые и разносторонне развитые девчонки», и если стриптизерша производит на клиента впечатление полной дуры, то это лишь потому, что ей самой так проще с ним общаться. И, честно говоря, я бы постеснялся целиком воспроизвести тот комментарий, которым отреагировала Ада – но смысл его сводился к тому, что умные и разносторонне развитые девушки не раздвигают ноги в комнатах для привата.
Одному программисту с Украины, сетовавшему на то, что он в профессии десять лет, а все коллеги, с их собственных слов, зарабатывают куда больше, она терпеливо объясняла, что девяносто пять процентов людей мгновенно превращаются в патологических лжецов, когда речь заходит про их зарплату, и буквально не способны контролировать себя; сказанное ими нужно делить на три, и, на деле, большинство из них удавились бы за оклад в несколько тысяч евро.
Но окончательно она сразила меня одним коротким монологом, обращенным к знакомой рейверше, называвшей своего ухажера (который был намного старше и периодически воспитывал ее рукоприкладством) «невероятно харизматичным человеком»:
– Ради Господа нашего, не фантазируй при мне о его «харизме», а то я, с божьей помощью, блевану. Ты даже в общем не представляешь себе, что это такое. Ты думаешь, что он харизматик, потому что производит много шума? Но это не маркер харизматика, это маркер идиота.
Я все ломал голову над причиной этих демаршей. Что-то подсказывало мне, что дело было не в дурном характере. Например, Сашу – который, по крайней мере на словах, считал себя безнадежно плохим сценаристом – она всячески поддерживала в его попытках написать что-то стоящее и, кажется, читала все его опусы, всякий раз находя честный повод для доброго слова – при том, что они даже не были друзьями. И я, кажется, просто ждал подходящего момента, чтобы задать этот вопрос – подсознательно понимая, что второй шанс мне едва ли представится.
И вот однажды, прохладной июльской ночью, мы вместе курили кальян и пили чай на Сашиной террасе, завернутые в пледы и крепко обдолбанные. Не помню, как, но разговор зашел о субкультурах: я говорил, что не понимаю людей, которые, купив чоппер, тут же бегут записываться в ближайший мотоклуб. Ада понимающе кивнула:
