Если на одной стороне станет Кришна, а на другой — приведенный в боевой порядок мир со всеми своими войсками, шрапнелью и пулеметами, ты выбери все же свое божественное одиночество. Не бойся, что мир переедет твое тело, шрапнель разорвет тебя на куски, а кавалерия втопчет твои останки в жидкую грязь у обочины; ибо разум всегда был видимостью, а тело — оболочкой. Дух же, освобожденный от своих покровов, странствует и торжествует.
Душе столько же дела до ума и его страданий, сколько дела кузнецу до боли железа в горне; у души свои нужды и свои потребности.
Существует место во внутреннем существе, где всегда можно оставаться спокойным и откуда можно наблюдать за всеми волнениями поверхностного сознания, сохраняя равновесие и рассудительность… Если вы сможете научиться жить в этом спокойствии внутреннего существа, вы обретете для себя стабильное основание.
У святого мысль освоена, вполне освоена, послушна, вполне послушна, покорна и подвластна ему. Если он ощущает телесную боль, он крепко держится за мысль: «Это бренно», привязывает мысль к столбу сосредоточения, и привязанная к столбу сосредоточения мысль не дрожит и не трепещет, стоит и не рассеивается, но тело его, пронзаемое приступами боли, гнется, свивается, в дугу закручивается. Вот причина, почему святой испытывает одну боль — телесную, но не душевную.
С физическим страданием при болезни часто бывает так: оно доходит до какого-то предела, и если только ты вынесешь и научишься не напрягаться, а как бы отдаваться, оно проходит.
Образ боли не болит, даже больше того, отдаляет от нас боль, заменяет ее идеальной тенью… Чтобы я увидел мою боль, нужно, чтобы я прервал состояние боления и превратился бы в «я» смотрящее. Это «я», которое видит другого в состоянии боления, и есть теперь подлинное «я», настоящее, действующее. «Я» болящее, если говорить точно, было, а теперь оно только образ, вещь, объект, находящийся передо мной.
Отбросьте все образы себя, и вы обнаружите, что вы есть чистый свидетель, пребывающий за пределами того, что может случиться с телом и умом.
Всякое беспокойство о себе напрасно; эго подобно миражу, и всякое страдание, которое касается его, пройдет. Оно растает как кошмар, когда спящий проснется.
В период умирания необходимы несокрушимая вера, полная ясность и спокойствие разума.
В субъективном отношении смерть поражает одно только сознание. А что такое исчезновение последнего, это всякий может до некоторой степени представить себе по тем ощущениям, какие мы испытываем засыпая, а еще лучше знают это те, кто падал когда-нибудь в настоящий обморок, при котором переход от сознания к бессознательности совершается не так постепенно и не посредствуется сновидениями: в обмороке у нас прежде всего, еще при полном сознании, темнеет в глазах и затем непосредственно наступает глубочайшая бессознательность; ощущение, которое человек испытывает при этом, насколько оно вообще сохраняется, меньше всего неприятно…
Естественная смерть, в настоящем смысле этого слова, — та, которая происходит от старости, эвтаназия, представляет собою постепенное и незаметное удаление из бытия. Одна за другой погасают у старика страсти и желания, а с ними и восприимчивость к их объектам; аффекты уже не находят себе возбуждающего толчка, ибо способность представления все слабеет и слабеет, ее образы бледнеют, впечатления не задерживаются и проходят бесследно, дни протекают все быстрее и быстрее, события теряют свою значительность, — все блекнет. И глубокий старец тихо бродит кругом или дремлет где-нибудь в уголке — тень и призрак своего прежнего существа. Что же еще остается здесь смерти для разрушения? Наступит день, и задремлет старик в последний раз, и посетят его сновидения…
Вообще, момент умирания, вероятно, подобен моменту пробуждения от тягостного кошмара.
